Открыть главное меню

Аггада

(перенаправлено с «Агада»)

Аггада, также Аг­а­да, Ха­га­да, Хаг­га­да; (ивр.אגדה‏‎, ивр.הגדה‏‎ «повествование») — большая область иудейской литературы Устного Закона (Талмуда) и более поздних Мидрашей, не относящаяся к законодательной части, именуемой Галахой. В то время как Галаха представляет совокупность правовых норм и предписаний ритуального характера, Аггада содержит в себе, главным образом, поучения и афоризмы религиозно-этического характера, исторические предания и легенды. В то время как Галаха нормировала жизнь, Аггада воспитывала народ в духе этих норм. Аггада в талмудической литературе не выделяется структурно, но излагается вперемежку с Галахой и в связи с нею.[1][2]

По определению Авигдора Шинана, к Аггаде относится всё, что не является Галахой: в нее могут входить сюжеты, связанные с персонажами Писания и проясняющие их поведение, исторические рассказы, предания о мудрецах, герменевтические штудии, философские притчи, анекдоты, байки, назидания и т. д.

Агадист — автор агадического текста, позже — изучающий Агаду; в отличие от галахиста, делающего то же самое с Галахой.

В ТалмудеПравить

Аггадических текстов в Мишне сравнительно немного, они обычно расположены в конце трактата либо в конце изложения взглядов какого-либо религиозного авторитета. В Гемаре аггадические тексты также, как правило, находится на стыках разделов галахического характера. Аггадические тексты в Гемаре Иерусалимского Талмуда занимают около трети объема, а в Гемаре Вавилонского Талмуда — около четверти. Большая часть авторов-агадистов проживала в Земле Израиля, и аггадический материал Гемары Вавилонского Талмуда, большей частью написан ими.[2]

Жанры АгадыПравить

Агада основывается на библейском тексте, представляя собой обширные комментарии и толкования этого текста, нередко в поэтической форме.

По со­ста­ву своему Агада очень раз­но­об­раз­на, но в значительной степени она построена на символических формах повествования. К используемым жанрам принадлежат притчи, басни, параболы, аллегорические и гиперболические рассказы. Выделяется особый жанр му­сар — на­став­ле­ния, этические по­уче­ния.[1][3]

Один из приемов агадистов состоит в пользовании библейскими стихами для сочинения дидактических монологов и диалогов. Рассматривая какой-нибудь библейский факт, они излагают свои мысли по поводу этого факта, при свете своего времени и способа мышления, но в виде диалога или беседы между действующими лицами библейского рассказа, часто — при помощи библейских стихов, вырванных из контекста и приспособленных к данному случаю. При этом они обыкновенно вкладывают в уста одного из беседующих свои собственные мысли и замечания, часто критического свойства, проявляя в этой критике большую смелость суждения, и не щадя ни пророков, ни патриархов, ни законодателя Моисея. Агадисты не стеснялись вводить в свои диалоги в качестве беседующего лица и самого Бога. У агадистов беседуют и полемизируют все и со всеми; даже с неодушевленными предметами (например, р. Пинхас бен-Иаир с рекой (Авода Зара, 17б)); при этом все высказываются при помощи библейских стихов — даже фараон и римский сенат.[1]

Самая любимая форма у агадистов — парабола (др.-евр. משל — машал), которая в Талмуде и Мидрашах встречается на каждом шагу; ею пользовались, когда хотели какую-нибудь отвлеченную мысль пояснить примером из практической жизни. Обычным вступлением к параболе служит выражение, начинающееся со слова машал: «возьмем для сравнения царя, который…» и т. д., причем царское звание необязательно имеет отношение к рассматриваемому в параболе действию; царь взят в этих сравнениях только как лицо, могущее совершать всякие действия, даже такие, которые обыкновенным смертным оказываются не под силу.[1]

Не менее часто агадисты прибегали к гиперболическим изображениям (арам. גומזא — гомза), где фантазии не ставилось никаких пределов. Если, например, римляне производят избиение в городе, то по Агаде при этом погибает не менее четырех миллионов людей, или даже сорок миллионов; а в школах этого же города (Бейтар) обучалось не менее 64 миллионов детей (Гиттин, 58). Числа 60, 400, 1000 и подобные им употребляются в Агаде почти всегда не для выражения точного количества, а в смысле множества вообще.[1]

В Агаде различаются два вида басен: эзоповская басня, известная у талмудистов под названием «басни о лисе», — и краткие рассказы об остроумных и ловких проделках разных шутников в затруднительных случаях, обозначенные в Талмуде общим именем «басни мыльщиков» (то есть краснобаев, балагуров). Оба эти вида творчества были в ходу у таннаев (I век н. э.) и впоследствии почти сошли на нет; так, один из позднейших авторов жалуется, что к его времени известны всего три «басни о лисицах», в то время как таннаи р. Меир знал до трехсот таких басен.[1]

В Агаде разбросана также масса практических сведений по всем современным ее авторам областям знания: по географии, зоологии, ботанике, анатомии, физиологии, патологии и терапии, астрономии, астрологии, математике, лингвистике, психологии индивидуальной и психологии народов. Однако, агадисты не придают большой важности таким знаниям и мало считаются с идеей законов природы. В то время как галахисты знают, что Земля имеет шарообразный вид; для агадистов же Земля похожа на веранду, с одной стороны совершенно открытую; в то время как галахисты имеют представление о том, что заболевания живого организма находятся в связи с анатомическими изменениями различных его частей; у агадистов же источники болезней носят нередко мистический характер; медицина агадистов, в отличие от галахистов, полна суеверных чудес. Чудеса в Агаде совершаются на каждом шагу, и часто без всякой сюжетной необходимости, просто, чтобы сделать данный момент более интересным. Для совершения этих беспрестанных чудес у агадистов выработался целый технический аппарат, в котором фигурируют и ангелы (Михаил, Рафаил и Гавриил), и темные силы нечистого мира (ангел Смерти, Асмодей, Самаил, Лилит и др.). Помимо этого особого отношения к реальности, агадисты, особенно вавилонские, подобно почти всем своим современникам верили в колдовство, волшебство, чародейство, в заклинания, заговоры и нашептывания. Большое внимание в Агаде уделяется толкованию снов.[1]

В Агаде немало исторических рассказов; но в то время, как Галаха старается устанавливать в событиях прошлого хронологический порядок и историческую преемственность, Агада без всякого стеснения смешивает и перепутывает времена и события, приводит лиц одной эпохи в соприкосновение с фактами и лицами другой эпохи, невзирая на сотни разделяющих их лет. При этом предполагается, что независимо от знаний читателя о реальных исторических событиях, подобное смешение будет правильно понято — только как средство для извлечения какой-нибудь религиозной или этической сентенции. Часто такое смешение используется для утверждения исторической однородности и непрерывности традиции еврейства. Ге­роя­ми исторических рассказов Агады являются не толь­ко биб­лей­ские пер­со­на­жи, но и ис­то­рические ли­ца более поздних времен. Од­на­ко главными персонажами Агады остаются еврейские за­ко­но­учи­те­ли и муд­ре­цы I вeka до н. э. — III века н. э.[1][3]

В Агаде повествование нередко развертывается вокруг событий и персонажей, о которых лишь кратко рассказывается в Библии, при этом библейский рассказ расширяется массой дополнительных под­роб­но­стей.[2][3]

Возникновение АгадыПравить

Начала традиции Аггады могут быть усмотрены в таких библейских притчах, как парабола о деревьях, ищущих царя, с которой Иофам обращался к жителям Сихема (Суд. 9:7-21), изобличающий царя Давида рассказ пророка Натана о ягненке, похищенном у бедняка, и парабола пророка Исаии о винограднике друга (Ис. 5:1-7).[1]

Возникновение Агады относится ко II веку до н. э. (кн. Юбилеев). До того, как аггадический материал стал собираться и записываться, существовала длительная устная традиция Аггады. Списки Агады стали появляться довольно рано и с течением времени, по мере их размножения, стали поглощать в себя всю народную словесность. Часть Аггады была собрана в книгах, которые особо упоминаются в Талмуде.[1][2]

Агада развилась раньше, чем Галаха, и первоначально была более разработана. В силу того, что Aгада по своему характеру представляет менее формальную и строгую область, чем Галаха — работа агадистов в большей степени подвергалась риску забвения. Образцы самой старой агадической литературы, кроме содержащих квинт­эс­сен­цию этических воззрений «Поучений отцов» и некоторых исторических отрывков, не сохранились; некоторые заключения о характере древней Агады можно сделать по более поздним образцам. Наиболее крупным агадистом из первых поколений таннаев (I век н. э.) считается р. Иоханан бен-Заккаи. Он не ограничивается, подобно первым авторам «Поучений отцов», короткими афоризмами религиозно-этического свойства, а раскрывает методы, которыми он приходит с к своим умозаключениям и указывает источники, из которых черпает свою житейскую мудрость, причем пользуется для своих агадических поучений библейскими стихами именно галахического характера. Его агадическое творчество служило образцом для лучших агадистов следующих поколений.[1]

Хотя Галаха противопоставляется Агаде, которая, по выражению иерусалимского Талмуда, «не запрещает и не разрешает», между ними существует глубокая и органическая связь. Первая теоретически разрабатывала и развивала ритуальные формулы, вторая же дополняла и обосновывала первую, старалась сделать народ восприимчивым к Галахе. Задача Галахи была организаторская, задача же Агады — агитационная.[1]

Помимо мидрашей (от драш — изучать), вошедших в Талмуд, Агада представлена в виде целого ряда мидрашей, написанных позднее составления Талмуда.

Развитие АгадыПравить

Если первоначально методы, использовавшиеся для обоснования Галахи и Агады различались, то ко времени амораев (III—V века н. э.) эти приемы уже были едины. Так, метод толкования не текста в целом, а лишь отдельных слов, широко применяемый для обоснования галахических подробностей и частностей начиная с школы Акибы бен-Иосифа, был доведен амораями-агадистами вавилонского Талмуда и поздних Мидрашей до крайней степени вычурности; для всех своих сентенций, изречений, рассказов и легенд они отыскивали подходящий стих, причем в уклонениях от прямого смысла шли гораздо дальше, чем галахисты — слова текста брались в каком угодно смысле, невзирая на грамматику, и без малейшей связи с контекстом. Аггадисты считали себя не комментаторами, но истолкователями Писания в герменевтическом смысле, пользуясь библейским текстом лишь как канвою, на которой можно вывести агадические узоры. Так, в Гиттин, 7а агадист спрашивает, что значат слова — «Кино», «Димона», «Адада»? А на ответ «это — имена местностей в Палестине», с удивлением возражает: «А я разве этого не знаю? Но эти слова можно толковать и иносказательно».[1]

В течение многих веков Аггада была весьма популярной формой духовного общения: трибуной, эстрадой, сатирой, хвалебным гимном.[4]

Мировоззрение АгадыПравить

Привести мировоззрение всех агадистов и отношение их к человеку, миру и Богу в какую-то законченную систему невозможно. Агада составлялась из разнообразных элементов авторами, жившими в разные эпохи, в различных странах и находившимися под влиянием разнороднейших обстоятельств. Вследствие этого Агада содержит множетсво разноречивых взглядов: один автор превозносит занятие ремеслами и земледелием, считая их первым условием нравственной жизни; другой же говорит: «Я оставляю все занятия в мире и обучаю своего сына исключительно Торе»; одни хвалят Рим за введенное им благоустройство; другие хулят его за жестокость и своекорыстие; одни осуждают изучение греческого языка; другие говорят, что в Земля Израиля допустимы только два языка — библейский и греческий. Но тем не менее возможно говорить об общем духе Αгады: она проникнута проповедью строгой умеренности и воздержания, не доходящего, однако, до аскетизма, до полного отречения от жизни, с особенной настойчивостью она проповедует следующие добродетели: строгую правдивость, миролюбие, смирение, уступчивость и благотворительность во всех ее видах (особенно посещение больных, и погребение умерших без различия вероисповедания), уважение к человеку вообще и к старшим в особенности, почтение к науке и к ученым. Руководящим принципом в жизни и всей деятельности евреев Агада считает веру в бессмертие души и загробное воздаяние и в высокое призвание еврейского народа как обладателя Торы и монотеизма.[1]

В воззрениях на Бога, на природу, на человека — агадисты не были свободны от некоторых древнеперсидских и греческих влияний, включая учение гностиков. Бог создал мир из ничего; однако допускается, что три элемента (вода, воздух и огонь) существовали до мироздания (Schemoth rab., 15). Всякое содействие Создателю со стороны какой-либо внешней силы абсолютно исключается; но допускается, что при сотворении человека Творец совещался с небесной коллегией‎. Нашему миру уже предшествовали другие миры, которые были затем разрушены Богом. С другой стороны, некоторые места в Аггаде посвящены полемике с саддукеями, христианами, гностиками.[1][2]

Придерживаясь несколько пессимистического взгляда на жизнь человека, агадисты полны оптимизма в отношении мирового порядка. «Рассуждали и решили, что человеку было бы лучше не родиться», ибо земная жизнь его коротка и подвержена всяким невзгодам; «но раз он родился, он должен видеть свое назначение в том, чтобы делами добрыми и благочестивыми заслужить благоволение Бога». К этому обязывает его также его достоинство, как венца и центра мира. Зато будущее рисуется агадистам в чрезвычайно радужном свете; это какое-то вечное блаженство, когда даже лучи солнца будут светить ярче, чем теперь. Главная доля в этом грядущем блаженстве принадлежит, конечно, народу Израильскому, как исполнителю заветов Божиих; но его удостоятся и благочестивые иноверцы. Агада послужила источником развития еврейской эсхатологии.[1][2]

Влияние АгадыПравить

В более позднее время, в раввинской литературе проявлялось двойственное отношение к Агаде. Хотя она оставалась неразрывной частью Устного Закона, одни авторы с недоумением относились к избытку чудес, называя агадические сочинения «книгами кудесников»; другие скептически относились к постоянному перетолковыванию библейских стихов в ущерб прямому смыслу. С другой стороны, не смотря на то, что в самом Талмуде имеются не совсем одобрительные отзывы об Αгаде, и несмотря на мнения множества авторитетов, многие ревнители веры понимали все агадические перетолковывания, гиперболы и чудеса в буквальном смысле, верили в каждое слово Агады, и считали ересью всякое другое об этом мнение.[1]

Аггада давала своим читателям характеристики общества и отдельных его представителей, символы вероотступничества и богоборчества — и символы аскетизма и благочестия, предоставляя проповедникам строжайшего благочестия, мистицизма и даже аскетизма неисчерпаемый материал. В ней можно найти описания быта — реалистические, и в то же время проникнутые юмором.[1][4]

Агадическую литературу саму по себе можно назвать еврейской художественной литературой послебиблейского периода. Агада в течение многих веков была важнейшим элементом национальной традиции, и краеугольным камнем еврейского фольклора. Она стала неотъемлемой частью литературного наследия, ее элементы пронизывают всю еврейскую литературу.[4][5]

Жанр поэзии на языке идиш, популярный в XVI веке — эпическая поэзия на библейские темы, основывался помимо непосредственно Библии, и на соответствующих аггадических сказаниях[6].

Аггада в еврейском фольклоре и в литературе на идиш нередко преломляется так, что библейские образы оказываются низведенными на бытовую почву. Примером такого снижения образов в фольклоре может быть традиция так называемых «пурим-шпил» — юмористических и сатирических любительских спектаклей, которые разыгрывались в праздник «Пурим» и в которых мотивы аггады лишались религиозного контекста и приспосабливались «на злобу дня», а юмор и сатира в текстах нередко доходили до богохульства. С другой стороны, библейско-аггадические образы в еврейской литературе значительно интимизированы.[4]

У Бялика элементы Агады можно найти в абстрагированной форме в его поэме «Свиток о пламени». В творчестве Менделе Мойхер-Сфорима сказывается влияние агадических притч и парабол, особенно в его повести «Кляча». Юмор Шолом-Алейхема в значительной степени питается постоянным игривым обращениям его персонажей к талмудическим изречениями и афоризмами для подкрепления житейской мудрости; особенно заметна эта «аггадическая» черта в его «Тевье-молочнике». Шолом Аш часто придаёт своим бытовым персонажам характерные свойства библейских фигур, в повести «Богач Шлойме» он описывает благодетельного богатея по канонам образа библейского патриарха.[4]

По мнению С. В. Гордона, наиболее полно в еврейской литературе воплотил аггадическое начало И. Л. Перец в своей серии рассказов «Folkstimliche Geschichten» («Народные предания»): поскольку он «как бы осуществил самую потаённую идею Аггады — преодоление национальной исключительности, столь поощряемой „Галахой“, и стремление к универсализму».[4]

Благодаря по­пу­ляр­ности ага­дических ска­за­ний, Агада из­да­валась и отдельными антологиями. Самый известный такой свод — изданный в XV веке «Ко­ло­дезь Иа­ко­ва[he]». В начале XX века вышла составленная на иврите и адаптированная для широкого читателя шеститомная антология аггадических текстов, выполненная Х. Н. Бяликом и И. X. Равницким. На русском языке известен частичный перевод этой антологии, сделанный С. Фругом, «Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей в 4-х частях», изданный в Одессе, 1910—1919 (вышли лишь две части) с переизданиями в Берлине (1922) и Иерусалиме (1972).[2][3][7] В 1999 году на русском языке вышла антология «Литература Агады».

ПримечанияПравить

ЛитератураПравить

АнтологииПравить

СсылкиПравить