Открыть главное меню

Метамодернизм, метамодерн (англ. Metamodernism) — понятие, отражающее изменения и состояние культуры с 1990-х годов до настоящего времени и пришедшее на смену понятию постмодернизм. Термин ввели голландский философ Робин ван ден Аккер и норвежский теоретик медиа Тимотеус Вермюлен в своем эссе «Заметки о метамодернизме» (Notes on Metamodernism[1]), которое в 2010 году было опубликовано в «Journal of Aesthetics & Culture»[2].

Происхождение и суть терминаПравить

«Заметки о метамодернизме»Править

Авторы говорят об окончании эпохи постмодернизма и приводят две категории причин этого, отмеченные различными авторами: 1) Материальные (изменение климата, финансовый кризис, террористические атаки, цифровая революция); 2) Нематериальные (присвоение критики рынком, интеграция дифферанса в массовую культуру).

В статье отмечается, что большинство постмодернистских тенденций принимает новую форму и, что главное, новый смысл: «что история продолжается уже после её поспешно объявленного конца», — отмечают ученые, проводя параллель между объявленной в прошлом веке концепцией «конца истории» и «позитивным» идеализмом Гегеля. Метамодерн «осциллирует между энтузиазмом модернизма и постмодернистской насмешкой, между надеждой и меланхолией, между простодушием и осведомлённостью, эмпатией и апатией, единством и множеством, цельностью и расщеплением, ясностью и неоднозначностью» — этакий концептуальный оксюморон.

О назначении метамодернизма исследователи говорят следующее:

Метамодернизм заменяет границы настоящего на пределы бесперспективного будущего; и он заменяет границы знакомых мест на пределы беспредельного. На самом деле, это и есть «судьба» человека метамодерна: преследовать бесконечно отступающие горизонты.

«Метамодернизм: краткое введение»Править

В 2015 году в своей статье «Метамодернизм: краткое введение» (Metamodernism: A Brief Introduction[3]) один из авторов проекта Notes on Metamodernism, английский художник Люк Тернер утверждает, что приставка «мета-» происходит от термина Платона metaxis, обозначающего колебание между двумя противоположными понятиями и одновременность их использования. Возникновение новой концепции автор связывает с рядом кризисов и изменений с начала 1990-х годов (изменение климата, финансовые спады, рост числа вооруженных конфликтов), а также с провозглашением т. н. конца истории.

В статье Тернер называет основные черты постмодернизма, к которым относятся следующие понятия: деконструкция, ирония, стилизация, релятивизм, нигилизм. Метамодернизм возрождает общие классические концепции и универсальные истины, при этом не возвращаясь к «наивным идеологическим позициям модернизма», и находится в состоянии колебания между аспектами культур модернизма и постмодернизма. Таким образом, по словам Тернера, метамодернизм сочетает в себе просвещенную наивность, прагматический идеализм и умеренный фанатизм, колеблясь при этом «между иронией и искренностью, конструкцией и деконструкцией, апатией и влечением». Другими словами, поколение метамодерна — это своего рода оксюморон, в котором могут сочетаться, казалось бы, противоположные вещи.

Метамодернизм — концепция не предписательная, но описательная. В качестве примеров метамодернизма в искусстве Тернер приводит музыку таких исполнителей, как Arcade Fire, Билл Каллахан, Future Islands, работы таких художников, как Олафур Элиассон и Питер Дойг, кино таких режиссёров, как Уэс Андерсон и Спайк Джонз. К слову, в качестве обложки своей статьи Тернер использует кадр из фильма Уэса Андерсона «Королевство полной луны». Также в статье Тернер упоминает опубликованный им ранее «Манифест метамодерниста» (Metamodernist // Manifesto), который художник назвал «одновременно определившим и поддержавшим дух метамодернизма; одновременно логически последовательным и абсурдным, серьезным и обреченным на провал, но все еще оптимистичным и полным надежд».

«Манифест метамодерниста»Править

В 2011 году Люк Тернер опубликовал на своем сайте «Манифест метамодерниста» (Metamodernist // Manifesto[4]). Он состоит из 8 пунктов:

  1. Мы признаем, что колебания — естественный миропорядок.
  2. Мы должны освободиться от столетия модернистской идеологической наивности и циничной неискренности его внебрачного ребёнка.
  3. Впредь движение должно осуществляться путём колебаний между положениями с диаметрально противоположными идеями, действующими как пульсирующие полюса колоссальной электрической машины, приводящей мир в действие.
  4. Мы признаём ограничения, присущие всякому движению и восприятию, и тщетностью любых попыток вырваться за пределы, означенные таковыми. Неотъемлемая незавершённость системы влечёт необходимость приверженности ей, не ради достижения заданного результата и рабского следования её курсу, но скорее ради возможности нечаянно косвенно подглядеть некую скрытую внешнюю сторону. Существование обогатится, если мы будем браться за свою задачу, как будто эти пределы могут быть преодолены, ибо таковое действие раскрывает мир.
  5. Всё сущее захвачено необратимым сползанием к состоянию максимального энтропийного несходства. Художественное творение возможно лишь при условии происхождения от этой разницы или раскрытия таковой. На его зенит воздействует непосредственное восприятие разницы как таковой. Ролью искусства должно быть исследование обещания его собственных парадоксальных амбиций путём подталкивания крайности к присутствию.
  6. Настоящее является симптомом двойственного рождения безотлагательности и угасания. Сегодня мы в равной степени отданы ностальгии и футуризму. Новые технологии дают возможность одновременного восприятия и разыгрывания событий с множества позиций. Эти возникающие сети, отнюдь не сигнализирующие о его угасании, способствуют демократизации истории, освещению развилок, вдоль которых её грандиозное повествование может странствовать здесь и сейчас.
  7. Точно так же, как наука стремится к поэтической элегантности, художники могут пуститься в искания истины. Вся информация являет почву для знания, будь то эмпирического или афористического, независимо от её правдоценности. Мы должны принять научно-поэтический синтез и информированную наивность магического реализма. Ошибка порождает смысл.
  8. Мы предлагаем прагматичный романтизм, не скованный идеологическими устоями. Таким образом, метамодернизм следует определить как переменчивое состояние между и за пределами иронии и искренности, наивности и осведомлённости, релятивизма и истины, оптимизма и сомнения, в поисках множественности несоизмеримых и неуловимых горизонтов. Мы должны двигаться вперёд и колебаться![5]

Анализ и критикаПравить

Алексей КардашПравить

Алексей Кардаш в статье «Критика философских оснований метамодерна»[6] проанализировал парадигму, в которой работают авторы термина, теоретические основы феномена и раскритиковал ряд положений «Заметок о метамодернизме». Кардаш отмечает, что Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер пользуются не конвенциональным и упрощённым определением постмодерна:

Одновременно исследователи пользуются дихотомией постмодернистской иронии и модернистского энтузиазма, которую придумал товарищ Аккера по  — Йос де Мул, специализирующийся на истории континентальной философии и философии искусства. Вслед за ним Вермюлен и Аккер модернистскими культурными тенденциями считают утопизм и рационализм. Работа Де Мула «Romantic desire in (post) modern art and philosophy», на которую ссылаются авторы, не нашла широкого признания и цитируется в основном мыслителями схожего толка, в контексте работ о романтизме Ницше и влиянии технологий на эстетику. Вероятно, произошло это потому, что Де Мул выражает крайне упрощенное видение постмодерна. Вместе с тем в эссе Вермюлен и Аккер ссылаются также на Ихаба Хассана, который разработал более-менее конвенциональные критерии постмодернизма, но по  причинам его взгляды не берутся в расчет.

Кардаш критикует эпистемологический аргумент существования метамодерна:

Дальше исследователи говорят об эпистемологических различиях постмодерна и метамодерна. То есть они хотят провести различие по линии того, как в разных культурных парадигмах производится знание.

По их мнению, модерн и постмодерн эпистемологически связаны с гегелевским «позитивным» идеализмом. Имеется в виду, что люди следуют за некими, говоря современным языком, объективными иллюзиями или фантазиями общего пользования, вроде программы партии или прав человека.

И если гегелевский идеализм в  мере все же заметен в модерне, то, когда речь заходит о постмодерне, невозможно говорить о  конкретной эпистемологии. Нет единой линии познания в постмодерне — есть эклектичная мозаика. В ней находится место и гегельянству, но сильно переиначенному.

Метамодерн Вермюлен и Аккер связывают с эпистемологией «негативного» идеализма Канта, который характеризуется тем, что человек естественным образом движется к цели так, будто существует некое идеальное достижение (как-бы закрывая глаза на то, что результат на самом деле неизвестен). Речь идет о так называемой трансцендентальной или продуктивной иллюзии.

Проблема утверждений Вермюлена и Аккера заключается в том, что линии Канта и Гегеля на самом деле противостоят друг другу уже около 200 лет на полях философии, эстетики, политики и т.д. То есть и та, и та эпистемология присутствует во всех упомянутых культурных парадигмах. Например, в модерне присутствует вера в идеологические проекты, что можно назвать гегельянством в эпистемологии, но одновременно с этим, что касается философии и науки — доминирует подход Канта. Собственно, идея Канта заключается в том, что только философия определяет основания для себя и других наук (естествознания и математики). Это создает эпистемологическую монополию, которую оспорил постмодернист Ричард Рорти, посчитав, что ее опроверг лингвистический поворот.

Вышедшие на первый план нейронауки, лингвистика и направления вроде фонологии в эпистемологическом смысле анти-кантианские. К текущему моменту все это только в большей мере расцвело, что и опровергает утверждение Вермюлена и Аккера.

Критике подвергаются материальные категории причин существования метамодерна, которые авторами заметок декларируются, но никак не подтверждаются:

Когда исследователи начинают говорить о материальных причинах возникновения метамодерна, то они выделяют все то, что Жан Бодрийяр относил к проявлениям постмодерна. С той лишь разницей, что француз обосновывал почему терроризм и новые формы медиумов относятся к актуальной ему культуре, а Вермюлен и Аккер просто сообщают нам о том, что желание альтернативных источников энергии, разрастание субурбий и предвыборные слоганы Обамы — это метамодерн.

Далее Кардаш критикует понятие «осцилляции», демонстрируя, что это переиначенная гегелевская диалектика:

На этом моменте мне начало казаться, что «Заметки о метамодернизме» — это какая-то злая шутка, в которой под видом нового взгляда и способа ощущения культуры западной публике подложили диамат. Как и полагается в таких случаях, к делу сразу же привлекают Платона. Вермюлен и Аккер поминают его понятие «метаксиса», как нечто обозначающее не наступившее в гегелевской триаде снятие. То есть тезис и антитезис столкнулись друг с другом, что-то даже получилось, но напряжение никуда не делось, и становление стало бесконечным метаксисом. Получается интересно, ведь ирония по Гегелю — это один из вариантов опосредования и снятия. Это означает, что постмодерн оказывается совершеннее метамодерна. Об этом авторы не задумываются, так как к ним, видимо, дошла опосредованно — через характерный образ мысли у людей схожих академических интересов и направлений.

Критике подвергаются понятия метаксиса и паратаксиса. Кардаш отмечает, что в «Заметках» присутствует ложное противопоставление реконструкции и деконструкции:

Тем не менее, заметно, что паратаксис для них — это противоположность метаксиса. То есть, различие между постмодерном и метамодерном заключается именно в этой дихотомии.

Паратаксис и метаксис для Вермюлена и Аккера, в первую очередь, — стратегии создания объекта искусства. По давней привычке, они, конечно же, сразу же экстраполируют это на культуру, экономику и так далее.

Разобраться с сущностью этих стратегий возможно, так как присутствует описание их проявлений. Характерной для паратаксиса деконструкции оппонирует характерная для метаксиса реконструкция.

Такое противопоставление попросту ложно. На самом же деле, деконструкция как всегда подразумевает реконструкцию. Потому что деконструкция = деструкция + реконструкция. Например, «Имя Розы» Умберто Эко — это деконструкция традиционной формы детективного романа, которая в свою очередь образует новую, чем и является содержание этого текста. Иными словами, под деконструкцией многие авторы ошибочно имеют в виду пра-образ этого концепта — деструкцию Хайдеггера, которую можно прочитать как отказ без остатка.

По Кардашу, метамодернисты слишком узко воспринимают культурную ситуацию постмодерна:

Ошибочность взгляда Вермюлена и Аккера на постмодерн заключается в том, что они видят узкую тенденцию к разрушению и концу всего подряд. Для них постмодерн — это некий линейный антимодерн. Своего рода культурный луддизм. Видимо, примерно в этом смысле и используется термин «паратаксис» — как некое бесплодное скрещивание всего подряд со всем подряд.

Такое упрощение не то что недопустимо, оно в широком смысле несостоятельно. И требуется лишь для того, чтобы дать картину метамодерна, в которой он возвышается над бинарной оппозицией модерна и постмодерна.

Тезис о том, что метамодернисты уникальны тем, что одновременно пользуются и модерном, и постмодерном ложен. По той простой причине, что весь постмодернизм базируется на том же. Постмодерн фундаментально не самостоятелен, и это признается как форма производства уже в новым смысле самостоятельного продукта. Если проще, то когда количество отсылок и аллюзий доходит до определенного предела, мы получаем в своем роде оригинальное творчество, вроде «Имени Розы» или «Вавилонской библиотеки».

Подытоживает он следующим:

Вермюлен и Аккер придумали концепт новой культурной парадигмы, который они описывают так, как некоторые постмодернисты описывают постмодерн. Центральным концептом метамодерна они назначают диалектику и «борьбу и единство противоположностей», которые формально переименовываются в осцилляцию. Социологической или культурологической базы под этим термином не стоит, а философская база несостоятельна.

Единственное, что получилось — это сделать ярлык для обозначения современного искусства, которое не является постмодернизмом. То есть напрямую исполнить запрос Линды Хатчеон. Такое достижение нельзя назвать откровением о новой эпохе или особым пониманием нового искусства, но зато наконец-то придумано слово, которое нравится большинству — метамодерн (-изм).

Эссе говорит нам о том, что метамодернизм — это обозначение для малой части современного искусства, которое не подходит под критерии постмодернизма. Метамодерн — это фантазия про культурную парадигму, которой соответствует такое искусство. В принципе, метамодернизм может быть только частью культурной ситуации постмодерна даже в рамках логики «Заметок о метамодернизме».

Также Кардаш указал на то, что на русский язык «Заметки о метамодернизме» были переведены с рядом серьёзных ошибок[7].

Александр ПавловПравить

Александр Павлов в статье «Образы современности в XXI веке: метамодернизм»[8] анализирует концепцию метамодерна, её эволюцию и будущее. Ключевой проблемой концепции Павлов считает философскую некомпетентность авторов «Заметок»:

Одна из ключевых проблем идеи метамодернизма состоит в том, что ее авторы выбирают тактику уклонения от определения содержательного компонента. [...] Одним словом, метамодернисты соглашаются продемонстрировать, насколько они некомпетентны в философии, лишь бы, хотя и уместно, процитировать какой-нибудь философский источник.

Павлов критикует использование термина «метаксис» Вермюленом и Аккером, считая, что они используют его только, как приставку для игры слов:

Это же касается еще одного философа, чью идею метамодернисты пытаются приспособить для своих нужд, чтобы раскрыть со-держание «теории». Так, они заявляют, что термин Эрика Фёгелина «между» (metaxy; в русском переводе эссе — «метаксис») лучше всего подходит для объяснения динамического характера метамодерна. «И эпистемологию метамодерна (как если бы), и его онтологию (между) следует, таким образом, рассматривать как динамику „и то и другое — и ни одно из них“, то есть „между“». Затем следует красивая цитата из текста Фёгелина. Cтоит заметить, что для него термин «между» возникает в его концепции «гностицизма» именно как категория философии истории, которая связана с онтологией и экзистенцией человеческого общества, потому что че-ловеческое существование, согласно философу, в его подлинном смысле раскрывается как существование «между» двумя полюса-ми напряжения — земным и божественным, совершенным и несовершенным, истиной и ложью, порядком и хаосом. [...] Иными словами, сложная метафизика одного из последних настоящих философов истории стараниями метамодернистов превращается буквально в ничто, обычную приставку для игры слов.

В подразделе, посвящённом эволюции концепции метамодерна, Александр Павлов демонстрирует различные варианты развития теории метамодерна, подытоживая следующим:

К сожалению, у меня нет возможности останавливаться на этом новом вкладе в «теорию» метамодерна подробно, но ясно одно: все это делает метамодернизм, несмотря на его первоначальную содержательную бесплодность, мощным интеллектуальным движением с большим количеством участников, которые согласны включить свои исследовательские интересы в проект метамодерна.

Павлов считает постиронию более подходящим термином для описания текущей культурной ситуации:

При этом создается ощущение, что, скажем, постирония, связанная с социальными процессами непосредственно, могла бы стать куда более адекватным и эвристичным языком описания социальных и культурных тенденций сегодня.

Не смотря на комплиментарную настроенность к концепции, Александр Павлов выделяет три ключевые проблемы теории метамодерна:

Метамодерн сможет стать лидирующей концепцией только тогда, когда избавится от своих самых больших недостатков. Во-первых, он практически не уделяет внимания тому, на чем делают акцент иные теории (в частности, автомодерн и диджи-модерн) — на диджитилизации общества и эволюции популярной культуры. Не учитывать влияние интернета и «радикальных технологий» (как это формулирует Адам Гринфилд) на общество и культуру — означает обрекать свои идеи на мгновенное забвение. Во-вторых, хотя разные авторы привносят в проект метамодерна что-то свое (литературу, фотографии, кино и сериалы), в нем все равно остаются прорехи, например музыка и прочие отрасли искусства. Иными словами, он все еще не тотален, в то время как, скажем, Фредрик Джеймисон, разговаривая про постмодерн, рассматривал культуру во всей ее тотальности. В-третьих, метамодернисты мало обращаются к социальным проблемам. Сами Вермюлен и ван ден Аккер, осознав ошибку, во введении к сборнику пишут и про новую, четвертую волну терроризма, и про новых агентов капитализма, и про экологические и экономические проблемы. И все же это лишь признание в том, что они осведомлены об этих проблемах, но не более.

Мнения о понятии «Метамодернизм»Править

Александр ПавловПравить

По мнению философа Александра Павлова метамодерн Вермюлена и Аккера — это набор проникновенных утверждений о новой культуре. При этом сама теория крайне уязвима для критики ввиду слабого теоретического инструментария[9].

Дмитрий БыковПравить

Литератор и журналист Дмитрий Быков ссылается на объяснение поэта Ильи Кормильцева, по словам которого, «преодоление постмодернистской иронии, поиск новой серьёзности — это задача на ближайшие десятилетия, которая будет решаться с помощью неоромантизма и новой архаики».

Относительно самого феномена Быков говорит следующее:

Метамодернизм — это другой выход. Это как бы более сложный модернизм, возврат к модернизму — как я думаю, искусственно прерванному, искусственно абортированному в 20-е годы, — возврат к модернизму в условиях массового общества. Главными фигурами метамодернизма считаются [Джонатан] Франзен и, конечно, мой большой любимец Дэвид Фостер Уоллес. Конечно, там наличествует ирония, но в общем это серьёзное и даже трагическое отношение к жизни. Бесконечная сложность, усложнённость; сетевая структура повествования; свободное плавание во времени; неоромантические установки, то есть установки на совершенство одинокого героя, на отход от толпы, на определённую контрадикцию с ней, наверное. Это интересная концепция. Я, в общем, за метамодернизм, то есть за новых умных, грубо говоря. Я за то, чтобы постмодернистское время как можно скорее закончилось. Да и его, по-моему, не было[10].

Олег МитрошенковПравить

Ученый, доктор философских наук Олег Митрошенков выделяет четыре составляющие концепции метамодернизма[11]:

  1. Виртуализация пространства социальных взаимодействий, когда виртуальный мир замещает реальность и появляются новые возможности манипуляции массовым сознанием как со стороны власти и СМИ, так и со стороны индивидов.
  2. Создание привлекающих социальные взаимодействия технообразов, создаваемых в сетевом пространстве одними пользователями и изменяемых другими. В результате все становятся соавторами и субъектами социального действия, а сам объект, будучи плодом «коллективного разума», живет независимо от автора.
  3. «Глокализация» (глобальный + локальный) сообществ в контексте глобализации, когда социальная уникальность акцентируется в рамках глобального пространства: так, все государства присутствуют в глобализирующемся пространстве, оставаясь при этом сугубо национальными социумами с собственной культурой и идентичностью.
  4. Транссентиментализм, или возвращение к очевидным, традиционным ценностям.

Митрошенков также кратко рассматривает феномен массового человека. По его словам, «сегодня массовый человек — активная доминанта всех сфер человеческой деятельности», которая не авторитетна, но авторитарна:

Авторитет наделяет человека уважением; авторитарность требует (тщетно) уважения. Личность идет вглубь; массовый человек скользит по поверхности, принимая за открытие и истину первую родившуюся мысль. Авторитет не нуждается в лишних украшениях (наградах, званиях, почитании); авторитарность не может без них обойтись. Авторитет открыт и искренен (потому он и авторитет); авторитарность секретничает и интригует. Авторитетный человек ставит принципы выше правил, реальные достижения выше, чем статус; авторитарный — с точностью до наоборот. В результате склонность к лицемерию массового человека взяла верх над открытостью и искренностью в современном мире, а свобода — над необходимостью и ответственностью, хотя и не устранила и неспособна устранить их полностью.

Здесь он подвергает критике не концепцию метамодернизма, но анализирует развитие феномена массового человека. Однако, по его словам, эпоха метамодернизма вполне может поспособствовать положительному развитию самой сути человека массового:

Вместе с тем в природе массового человека заложен потенциал его собственного преодоления. Движение в сторону постпостмодерна оставляет надежду на успешное решение части из немногих здесь рассмотренных и других проблем общества эпохи модерна и постмодерна. А поскольку все эти процессы происходят в обществе, которое является не только самоуправляемым, но и прямо управляемым (в разных странах в разной степени и с разной эффективностью), было бы теоретическим упущением не связать между собой эти факторы.

Мария СероваПравить

Мария Серова, одна из ключевых фигур в группе русских исследователей метамодерна, говорит о явлении следующее:

Метамодернизм предлагает взять цель, нечто лежащее за системами и религиями, как константу, способ достижения которой человек должен найти самостоятельно. Это и есть принцип индивидуальности, духовный аристократизм, творческая мораль как индивидуальное откровение, о котором так много говорили Бердяев и Зиновьев.[12]

Альтернативные концепции и взгляды на новую эпохуПравить

Михаил ЭпштейнПравить

Ещё в 2001 году в журнале «Знамя» была опубликована статья философа, культуролога и литературоведа Михаила Эпштейна «Début de sieсle, или От пост- к прото-. Манифест нового века»[13], в которой он говорит об окончании эпохи с приставкой «пост-» и вводит новый термин с приставкой «прото-» — протеизм. Суть новой эпохи, по его словам, заключается в «сращении мозга и вселенной, техники и органики, в создании мыслящих машин, работающих атомов и квантов, смыслопроводящих физических полей, в доведении всех бытийных процессов до скорости мысли». Он не говорит о культурном возвращении к истокам и т. н. «радикальной открытости», замещающей популярные в эпоху постмодернизма противопоставления концепциям прошлого. Однако говорит о технологическом аспекте новой эпохи, его возможностях и рисках.

Владимир ЕшкилевПравить

В 1998 г. ивано-франковский писатель Владимир Ешкилев, близкий к «Крымскому Клубу» Игоря Сида, вместе с Юрием Андруховичем и Олегом Гуцуляком, реализовал проект «Возвращение демиургов: Малая энциклопедия актуальной литературы» (журнал «Плерома», 1998, № 3; републикация на сайте журнала «Ї»), в котором предложил в качестве альтернативы на постмодернизм метамодернистский метод «нюансированной демиургии». Он реализируется в нарративных текстах типа жанра «фэнтези» или «детектива», где присутствует такой способ художественной креации, когда автор обуславливает сюжет, концепцию и дискурсивное пространство литературного произведения построением специфического мира. В пространствах этих текстов возникает эффект чудесного, содержатся в качестве субстанционального и неотстранённого элемента сверхъестественные или невозможны миры, существа или объекты, с которыми персонажи или читатель оказываются в более или менее тесных отношениях. Писатель и художник здесь — это вдохновенный «медиатор», добывающий свои образы из идеального мира и увековечивающий их в эмпирическом. Тем самым реализуется модернистский призыв Ф. Ницше создать «ряды жизненных ценностей», чтобы образы их вросли в образы бытия, преобразовывая мир. Не только создать в мире мир, но сделать его реальным для других. С помощью «нюансированной демиургии» (по типу борхесовского рассказа «Тлён, Укбар, Орбис Терциус») казалось бы нереальные, миры «фэнтези» впитываются в реальность и изменяют её. Происходит своеобразная «экспансия ирреального» в реальность: человек ещё не согласился с новым измерением, но ему предлагают мыслить в определенных понятиях — и, в конце концов, мир «Розы Мира», «Матрицы», «Космических войн», «Звёздного Крейсера Галактика», «Сейлормун», «Властелина колец» или «Брата / Брата — 2» и «Мы из будущего / Мы из будущего 2» становится реальным миром — его «жизненные ценности» врастают в образы бытия, делают его реальными для других, вступают в космогоническую борьбу с небытием. Метамодернизм «нюансированной демиургии» состоит в том, что она возвращает такие униженные постмодернизмом функторы (functeurs) как Великий Герой, Большое Путешествие, Великие Опасности, Большая Цель и т. п. То есть идет апелляция к «первомифу» о том, как Герой отправляется на поиск приключений для «Большой Встречи». Эта «демиургия» стремится реставрировать, как пишет Владимир Ешкилев,

«… органические для классического мировоззрения космологические координаты, ставя „золотой век“ в начале линейной хронологии, а День Судный — на конец … Фэнтези реставрирует также и ницшеанское amor fati, „улыбку судьбы“ — бытийное обещание чуда „как награды за сверхусилия“, а через эту реставрацию — возрождает этос подвига, погребенный постмодернистской эпохой под кладбищенскими плитами ироник» .[14]

Итак, в то время, как постмодернизм настаивает на двух типах толерантности — формально-языковой и мировоззренчески-аксиологической, демиургами метамодернизма постулируется «кредонизм» (лат. Credo) — верность «Большой Традиции» с её великими героями, путешествиями, приключениями и победами. И на определенном этапе в массовой культуре данная практика демиургии «работает». Ведь если в античные времена греки утешались-очищались, «катарсировали» в театре, наблюдая коллизии мифических деяний, а римляне — в колизеях, наблюдая космогонические гладиаторские бои, то для современного человека такой ареной стало телевидение с его «мыльными/космическими операми» и «политическими ток-шоу», где мифологические сюжеты разыгрываются носителями архетипов современной цивилизаии — Добро, Зло, Непобедимый Герой, Галантный Рыцарь, Изменница-Любимая, верный Друг, Чудак-Учёный и т. д.

Но в отзыве на данную концепцию Ю. Каграманов предостерег, что со временем «демиургическая практика» не выдерживает противостояния «инерции явственного бытия»[15].

ПримечанияПравить

  1. Timotheus Vermeulen and Robin van den Akker. "Notes on metamodernism".
  2. Timotheus Vermeulen, Robin van den Akker. Notes on metamodernism // Journal of Aesthetics & Culture. — 2010-01-01. — Т. 2, вып. 1. — С. 5677. — DOI:10.3402/jac.v2i0.5677.
  3. Luke Turner. Metamodernism: A Brief Introduction (10.01.2015).
  4. Luke Turner. Metamodernism // Manifesto (2011).
  5. Манифест метамодерниста
  6. Критика философских оснований метамодерна. syg.ma. Дата обращения 27 июля 2019.
  7. Стена. m.vk.com. Дата обращения 27 июля 2019.
  8. IMAGES OF MODERNITY IN THE TWENTY-FIRST CENTURY: METAMODERNISM // Philosophical Literary Journal Logos. — 2019-01. — С. 1–19. — ISSN 0869-5377 2499-9628, 0869-5377. — DOI:10.22394/0869-5377-2018-6-1-16.
  9. Виды постпостмодернизма — Александр Павлов. Дата обращения 7 августа 2019.
  10. Дмитрий Быков. Программа "Один (25.09.2015).
  11. Олег Митрошенков. Что придет на смену постмодернизму? (15.02.2016).
  12. Метамодерн — новый способ смотреть на мир. Newtonew — медиа о современном образовании. Дата обращения 28 июля 2019.
  13. Михаил Эпштейн. De’but de sieсle, или От пост- к прото-. Манифест нового века. Журнал "Знамя" (05.2001).
  14. Єшкілєв В. Повернення деміургів // Плерома (Івано-Франківськ). – 1998. – № 3. Мала українська енциклопедія актуальної літератури «Повернення Деміургів». – С. 10.
  15. Каграманов Ю. Вперед к новой Византии? // Дружба народов (Москва). — 2001. — № 2. — С.163]).

СсылкиПравить