Открыть главное меню

Парижская мирная конференция (1919—1920) — международная конференция, созванная державами-победительницами для выработки и подписания мирных договоров с государствами, побеждёнными в Первой мировой войне. Проходила в несколько этапов в период с 18 января 1919 по 21 января 1920 года — при участии 27 государств. В ходе конференции были подготовлены мирные договоры с Германией (Версальский договор), Австрией (Сен-Жерменский договор), Болгарией (Нёйиский договор), Венгрией (Трианонский договор) и Османской империей (Севрский мирный договор). Основные проблемы послевоенного устройства мира на конференции решала так называемая «Большая четвёрка» лидеров Великих держав, в которую входили американский президент Вудро Вильсон, британский премьер-министр Дэвид Ллойд-Джордж, премьер-министр Франции Жорж Клемансо и премьер-министр Италии Витторио Эмануэле Орландо; за время конференции они провели 145 неформальных встреч и приняли все ключевые решения, которые впоследствии были ратифицированы остальными участниками.

Ни одно из правительств, претендовавших в тот момент на статус законной всероссийской власти, не было приглашено на конференцию. Германия и её бывшие союзники были допущены на конференцию только после того, как были выработаны проекты мирных договоров с ними. На конференции был одобрен устав Лиги Наций.

Содержание

КонтекстПравить

Война и перемириеПравить

Лидеры стран-победительниц в Первой мировой войне начали собираться в Париже в момент, когда «недавно гордая, уверенная в себе, богатая» Европа была «разорвана на части»: война, поводом которой стали события на Балканах в 1914 году, постепенно втянула в себя все Великие державы того времени — только Испании, Швейцарии, Нидерландам и скандинавским странам удалось остаться в стороне. Помимо основного (европейского) фронта, бои велись в Азии, в Африке, на островах Тихого океана и на Ближнем Востоке; практически непрерывная линия траншей и окопов, простиралась от Бельгии на севере до Альп на юге, вдоль границы России с Германией и Австро-Венгрией, а также — на Балканах. Солдаты прибыли в Европу со всего мира: австралийцы, канадцы, новозеландцы, индийцы, ньюфаундленды сражались на стороне Британской империи; вьетнамцы, марокканцы, алжирцы, сенегальцы — на стороне Франции; к концу войны в Старый свет прибыл и американский контингент[1].

В отличии от ситуации в конце Второй мировой войне, вдали от полей сражений Европа выглядела почти также как прежде: крупные города сохранились почти в целости, железнодорожные пути не были разрушен, а порты продолжали функционировать. Однако людские потери были вполне сопоставимы по цифрам, качественно отличаясь по структуре: Первая мировая унесла миллионы жизней «комбатантов» (солдат и офицеров); время массовых убийств мирного населения наступит только через три десятилетия. При этом подсчет смертей в Великой войне не включает в себя тех, кто стал инвалидом, был отравлен «ядовитым газом» — как и тех, чья нервная система никогда не восстановилась впоследствии. Приблизительное равенство сил сторон, наблюдавшееся почти всю войну, было разрушено только летом 1918 года, когда прибытие американских войск изменило баланс в пользу стран Антанты: несмотря на выбывание из блока бывшей Российской империи в марте последнего военного года (см. Брестский мир)[1].

Помимо этого, в 1919 году — в отличии от мая-августа 1945 года — в мире не было Сверхдержав: ни Советского Союза, чья многомиллионная армия занимала бы весь центр Европы, ни Соединенных Штатов с их огромной экономикой и монополией на атомное оружие. В 1919 году враждебные Антанте государства не были ни полностью побеждены, ни оккупированы[2].

Когда масштабные боевые действия были прерваны перемирием от 11 ноября, европейцы «устало надеялись, что дальше будет лучше». Однако то, как было заключено перемирие, оставляло простор для интерпретаций условий будущего мирного договора. Поскольку немецкое правительство напрямую обратилось к США и прямо апеллировало к «Четырнадцати пунктам Вильсона», в дальнейшем оно имело основания утверждать, что любые дополнительны требования к Германии являются незаконными — поскольку выходят за рамки достигнутых ранее договорённостей. Европейские же правительства — никогда в полной мере не принимавшие «Пункты» как непосредственную программу к действию — полагали, что имеют право выдвигать дополнительные условия, поскольку понесли в войне значительно большие потери, чем США. Одновременно, сам Вильсон и его сторонники могли обвинять «коварных европейцев» в непринятии намерения американского президента создать «лучший мир» и «новую дипломатию»[3].

Европа. Государства и нацииПравить

Четыре года беспрецедентной «бойни»[k 1], потрясли многовековую уверенность Европы в самой себе и своём «праве» на мировое господство (см. Европоцентризм) — после событий на Западном фронте, включая первое в истории применение химического оружия, европейцам сложно было вновь убелить себя в своей «цивилизационной миссии»[1].

 Я ненавижу XX век, так же, как я ненавижу этот гнилой европейский континент и весь мир, по которому эта жалкая Европа распространилась, как жирное пятно.
Жорж Дюамель, 1918[5]
 

Мировая война свергла многие правительства, создав предпосылки для масштабных социальных изменений: в России две революции 1917 года заменили монархию на принципиально новый строй; распад Австро-Венгрии оставил в центре Европейского континента огромные территории вне какого-либо государственного контроля; Османская империя с ее обширными владениями как Ближнем Востоке и контролем над частью Европы была на гране распада; Германия империя стала республикой. Целый ряд когда-то существовавших государств — таких как Польша, Литва, Эстония, Латвия — вновь стали игроками на мировой арене; «новые нации» — Югославия и Чехословакия — начали формироваться непосредственно перед и во время конференции[1].

Еще до того как в 1918 году «перестали говорить пушки», начали всё громче раздаваться голоса людей, предлагавших свои идеи для будущего переустройства мира: «Китай для китайцев!», «Землю — крестьянам, фабрики — рабочим!», «Курдистан должен быть свободен!», «Польша должна возродиться!» и многие другие лозунги обретали популярность в разных частях земного шара. Люди выдвигали множество требований: «Соединенные Штаты должны стать мировым полицейским» — или, «американцы должны убраться домой»; «России нужна помощь» — или, «пусть русские разбираются сами»; и так далее. Многочисленные жалобы: словаков на чехов, хорватов на сербов, арабов на евреев, китайцев на японцем — наполнили газетные полосы. На Западе «негромко заговорили» об опасных идеях, приходящих с Востока — в то время как на Востоке размышляли об угрозах, связанных с западным материализмом; жители Африки боялись, что мир забудет о них; в Азии многие полагали, что будущее принадлежит им[6].

Люди и идеиПравить

Чтобы попытаться решить множество масштабных проблем, связанных с устройством послевоенного мира, государственные деятели, политики, дипломаты, банкиры, военные, экономисты и юристы прибывали в Париж со всего мира: среди них были и президент США Вудро Вильсон, и государственный секретарь Роберт Лансинг, и премьер-министры Франции Жорж Клемансо, и премьер-министры Италии Витторио Орландо, и «таинственный» Лоуренс Аравийский, и греческий националист Элефтериос Венизелос, и польский пианист, ставший политиком, Игнаций Падеревский. Многие из тех, кто прибыл в Париж, но не был известен широкой публике в 1919 году, в последствии оставили свой след в истории: в том числе, два будущих госсекретаря США, будущий премьер-министр Японии и первый президент Израиля. Аристократы, такие как королева Румынии Мария, работали вместе с людьми родившимися в семьях простолюдинов, такими как премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж. Концентрация лиц, наделённых властью, привлекла внимание множества мировых репортеров, публицистов и бизнесменов[7]:

 Повсюду люди собираются в Париж… Париж станет местом развлечения для сотен англичан, американцев, итальянцев и иностранных джентльменов с сомнительным прошлым, которые собираются тут под предлогом участия в мирных дискуссиях. 

Организации, выступавшие за наделения женщин правом голоса, за права для чернокожих, в защиту труда, за свободу для Ирландию, за мировое разоружение и так далее, посылали своих представителей и оправляли петиции. Париж наполнился планами по созданию «еврейской родины», восстановлению Польши, созданию независимых Украины, Курдистана и Армении. В то время как одни деятели (например, сионисты) говорили от имени миллионов, другие (например, представители Аландских островов) представляли несколько тысяч человек; некоторые же прибыли слишком поздно — так представители Кореи к лету 1919 года только преодолели Сибирь и прибыли в Архангельск, когда ключевая часть конференции уже завершилась[7].

Пытаясь использовать опыт единственного прецедента столь масштабной конференции в истории Европы — Венского конгресса 1815 года[8] — британский Форин-офис даже профинансировал написание книги по истории общеевропейской конференции, завершившей Наполеоновские войны. Одновременно, миротворцам было необходимо реагировать на многочисленные забастовки, перевороты и просто вспышки насилия, которые одними воспринимались как разрозненные события, а другими — как первые признаки надвигающейся мировой революции. И, разумеется, от конференции ждали собственно новых мирных договоров: Следовало ли наказать Германию за развязывания (или, как многие полагали, скорее за проигрыш) мировой войны? Какими должны быть новые границы в Европе и на Ближнем Востоке? Ожидания от мирной конференции были огромны; столь же велик был и риск разочарования от результатов: так Клемансо жаловался, что «вести войну намного легче, чем заключать мир»[9].

Кроме того, лидеры стран-победительниц привезли с собой в Париж не только национальные интересы своих стран, но и персональные особенности: черты характера, усталость, болезни, личные симпатии и антипатии — многие из которых сыграли свою роль в судьбе человечества после 1919 года[10].

Подготовка к конференцииПравить

Прибытие Вильсона в ЕвропуПравить

4 декабря 1918 года лайнер «Джордж Вашингтон[en]» отплыл из Нью-Йорка, имея на борту американскую делегацию, отправлявшуюся на мирную конференцию: толпа людей выстроилась вдоль набережной, чтобы проводить президента Вудро Вильсона, ставшего первым действующим американским лидером, вступившим на территорию Европы[k 2]. Сам Вильсон, поясняя экстраординарную поездку Конгрессу, мотивировал свой шаг «долгом» перед американскими солдатами, погибшими на полях Европейского континента; британский посол «цинично» полагал, что президента был привлечён поездкой в Париж «как дебютантка очарована перспективой своего первого бала». Государственный секретарь Роберт Лансинг выпустил с борта судна почтовых голубей, полетевших с сообщениями к его родственникам о перспективах «скорого мира»[11].

Помимо политических лидеров, на борту судна — шедшего в конвое из нескольких боевых кораблей — находились и эксперты, которых удалось отобрать в американских университетах и правительственных учреждениях, а также — многочисленные ящики со справочными материалами и специальными исследованиями по теме войны и мира. Послы Франции и Италии в США также плыли во Европу. В моменте отплытия пассажиры полагали, что отправлялись на предварительную конференцию, целью которой являлось лишь формирование принципов послевоенного мироустройства; однако, предварительная конференция стала и заключительную — Вилсон оставался в Париже в течение большей части решающего полугодия, продолжавшегося с января по июнь 1919 года[11].

Вильсон и его взглядыПравить

Хотя Вильсон проводил свою избирательную кампанию 1916 года под лозунгом сохранения нейтралитета США в мировой войне, именно он в апреле 1917 подписал указ о вступлении в войну на стороне Антанты[k 3]. Карьера будущего Нобелевского лауреата в целом представляла собой «череду триумфов», но были в ней и поражения, сопровождавшиеся приступами депрессии, а также — внезапными обострениями не вполне понятных заболеваний. Более того, путь в президенты оставил за Вильсоном и целый ряд врагов, многие из которых были его бывшими друзьями: «безумцем и лжецом» называл Вильсона лидер демократов Нью-Джерси; упрямство президента после принятия им решения вызывало восхищение у его сторонников и отторжение у противников; французский посол в Вашингтоне видел в президенте «человека, который, если бы он жил пару веков назад, был бы величайшим тираном на Земле — потому что у него, похоже, нет ни малейшего представления о том, что он способен ошибаться»; Ллойд Джордж описывал Вильсона как человека «доброго, искреннего, прямого» и, одновременно, «бестактного, упрямого и тщеславного». Кроме того, отношения Вильсона и Лансинга заметно ухудшились к 1919 году, а решение президента, принятое ещё до отплытия, не брать с собой ни одного из представителей Республиканской партии — многие из которых поддержали его в вопросе о вступлении США в войну, а сама партия доминировала в Конгрессе — имело долгосрочные последствия для судьбы Лиги Наций[12].

Во время беседы с американскими экспертами о принципах политики США на мирной конференции, состоявшейся во время перехода из Нового света в Старый, Вильсон сообщил, что американцы будут «единственными незаинтересованными людьми на мирной конференции» (впоследствии он регулярно напоминал коллегам, чтобы США формально никогда не вступали в Антанту) и что «люди, с которыми мы собирались иметь дело, не представляют свой народ». На протяжении всей конференции президент «цеплялся за веру» в то, что именно он говорил от имени народных масс и что, если бы он только мог добиться их внимания — будь то французы, итальянцы или русские — они согласились бы с его взглядами. Президент также регулярно использовал примеры и аналогии с Южной Америкой — более знакомой для него зоной внешней политики. Так, по его мнению, ввод американских войск на Гаити, в Никарагуа и Доминиканскую Республику был направлен на поддержание порядка и помощи демократии: «Я собираюсь научить граждан южноамериканских республик выбирать [во власть] хороших людей!» При этом он редко упоминал, что ввод войск также способствовал защите Панамского канала и американских инвестиций в регионе. Вильсон также «был озадачен», когда граждане Мексики не разделили его мнения о том, что высадка американских войск на территорию страны была направлена на то, чтобы «процессы самоуправления не прерывались и не откладывались»[12].

Умение «игнорировать факты» также регулярно проявлялось Вильсоном: в ходе мирной конференции он заявил, что он никогда не видел секретных соглашений, заключенных странами Антанты в годы войны — и обещавшим, например, Италии часть территории противника — хотя британский министр иностранных дел Артур Бальфур показал ему такие документы в 1917 году. Одновременно, сами Соединенные Штаты к концу войны были гораздо более могущественным государством, чем в 1914 году: только в Европе было расквартировано более миллиона американских военнослужащих, а флот США начал соперничать по размеру с британским. Граждане США были склонны считать, что именно они выиграли войну за своих европейских союзников, а их страна стала банкиром для европейцев: европейские государства были должны американскому правительству более 7 миллиардов долларов США, а американским банкам — примерно вдвое больше. По мнению юрисконсульта президента, Дэвида Хантера Миллера (David Hunter Miller), «Европа обанкротилась финансово, а ее правительства — морально. Простой намек на уход Америки (…) приведет к падению каждого правительства в Европе без исключения и к революции в каждой европейской стране Европы с одним возможным исключением»[13].

«Самоопределение народов»Править

Из всех идей, которые Вильсон привёз в Европу, концепция «самоопределения народов» (см. Четырнадцать пунктов Вильсона) была одной из самых противоречивых и туманных, оставаясь такой и в XXI веке. Так во время мирной конференции глава американской миссии в Вене неоднократно направлял в Париж и Вашингтон запросы с просьбой подробнее объяснить данный термин — ответа он так и не получил. Многочисленные общие формулировки, рождавшиеся в Белом доме — «автономное развитие», «право тех, кто подчиняется власти, иметь голос в правительстве», «права и свободы малых наций», «миролюбивые нации, которые, как и наша, желают жить своей жизнью и определять свои собственные институты» — не добавляли ясности. Даже Лансинг задавался вопросом, действительно ли Вильсон намеревался сделать так, чтобы у любого народа, который называл себя нацией, было бы свое отдельное государство?[14]

 Когда президент говорит о „самоопределении“, какую единицу (какой юнит) он имеет в виду? Он имеет в виду расу, территориальный район или общину?
— Лансинг
 

Аналогия с государственным устройством Соединенных Штатов также вызывала вопросы, поскольку многие из участников конференции помнили о кровопролитной Гражданской войне между Севером и Югом, закончившейся только полвека назад. Судьба национальных «субъединиц», вроде украинских католиков или поляков-протестантов, тоже была неясна, поскольку возможности разделения народов на «нации» представлялась бесконечной: особенно — в Центральной Европе, где многотысячелетняя история сформировала богатую смесь религий, языков и культур[k 4][14]

Одним из решений было оставить вопрос о «самоопределении» экспертам: поручив им изучить историю, статистику и проконсультироваться с местными жителями. Другое, более очевидное и явно демократическое решение, которое распространилось в международных отношениях ещё со времен Французской революции, заключалось в том, чтобы предоставить местным жителям возможность выбора пути развития — путем плебисцита с тайным голосованием, проводившемся при контроле со стороны того или иного международного органа. Но и тут возникал целый ряд вопросов: Кто имел право голоса? Только мужчины или женщины тоже? Только фактические жители, или только те, кто родился в спорной местности?[k 5] А что, если местные жители не были знакомы с концепцией «нации»?[k 6] Разумеется сам Вильсон не был ответственен за распространение национальных движений, начавшееся в конце XVIII века, но, по мнению министра иностранных дел Италии Сиднея Соннино, «война, несомненно, вызвала чрезмерное усиление „чувства национальной принадлежности“, а, возможно, Америка способствовала этому, выдвинув данный принцип на первый план»[15].

 Какое незнание Европы и как трудно находить с [Вильсоном] общий язык! Он верит, что все можно решить по теоретическим формулам и его четырнадцати пунктам. Сам Господь Бог удовлетворился десятью заповедями. Вильсоном милостиво одарил нас сразу четырнадцатью пунктами… четырнадцатью заповедями самой пустой теории!
— Клемансо[16]
 

Лига Наций и роль СШАПравить

Находясь на пути в Европу, Вильсон провел большую часть своего времени на встречах с экспертами, где обсуждал вопрос, наиболее волновавший его: необходимость найти новый способ управления международными отношениями. В «Четырнадцати пунктах» от января 1918 года и в последующих выступлениях он уже сформулировал контуры своих идей. «Баланс сил», сказал он в речи «Четыре принципа» от феврале 1918 года, обращённой к Конгрессу, навсегда дискредитирован как способ сохранения мира (см. Причины Первой мировой войны): не должно больше существовать той тайной дипломатии, что привела Европу к политическим сделкам, поспешным обещаниям и запутанным альянсам, что в итоге завершились общемировой войной; мирные договора не должны открывать дорогу для будущих войн; не должно быть возмездия, территориальных претензий и огромных контрибуций, выплачиваемых проигравшей стороной победителям (см. Франко-прусская война); должен существовать контроль над вооружениями — желательно, общее разоружение; суда должны свободно плавать по мировым морям[k 7]; торговые барьеры должны быть снижены, чтобы народы мира стали более взаимозависимыми экономически[17].

В основе же видения Вильсона будущего миропорядка лежала Лига Наций — орган для обеспечения коллективной безопасности, которую «в хорошо управляемом гражданском обществе» обеспечивало правительство, законы, суды и полиция: «В случае неудачи [морально-экономического воздействия] преступная нация будет объявляться ​​вне закона — а преступники сейчас не популярны». Таким образом президент поставил под сомнение мнение о том, что лучший способ сохранить мир — это сбалансировать государства друг против друга, в том числе и через систему альянсов; что сила, а не коллективная безопасность, является способом сдерживания от нападения. Одновременно он предлагал альтернативу проекту, выдвигаемому марксистами и большевиками — на представление о том, что мировая революция принесет всеобщий мир, где конфликтов больше не будет как таковых. Кроме того Вильсон предполагал, что избранные народом правительства не были склонны воевать друг с другом. Называя данные принципы «американскими», Вильсон одновременно рассматривал их и как «общечеловеческие»; а самого себя — как говорящего от имени человечества. В этом проявилась и склонность граждан Нового Света того времени рассматривать свои ценности как универсальные, а свое устройство общественной жизни — как образец для всех остальных[17].

В целом отношение американской делегации к своим европейским партнёром было сложным: он состояло из смеси восхищения прошлыми достижениями Европы, убежденности в том, что Антанта потерпела бы поражение без помощи со стороны США, и подозрения, что «коварные европейцы» готовят свои ловушки. Так ещё до прибытия в Париж делегаты размышляли, что французы и англичане могут им предложить, дабы склонить на свою сторону: как африканские колонии, так и протекторат над Арменией или Палестиной были среди вариантов[18].

Сын пастора Вильсон прибыл на конференцию, по мнению Ллойд Джордж, в роли миссионера, чтобы силой проповеди «спасти души язычников-европейцев». При этом в 1919 году, до того как постепенно начало складываться разочарование, мир был более чем готов слушать данную проповедь — и верить в мечту о лучшем мире, в котором народы будут жить в гармонии. Позиция Вильсона вызвала отклик не только среди европейских либералов и пацифистов — но и среди представителей политических и дипломатических элит. Так секретарь Британского военного кабинета сэр Морис Хэнки (Maurice Hankey, 1st Baron Hankey) всегда носил копию «Четырнадцати пунктов» в отдельном футляре, который хранил среди важнейших справочных материалов; по словам самого Хэнки, они были для него «моральной базой». По всей Европе площади, улицы, железнодорожные станции и парки переименовывали в честь Вудро Вильсона; в Италии солдаты становились на колени перед его изображением; во Франции левая газета «L’Humanité» выпустила специальный номер, в котором лидеры французских социалистов «соперничали друг с другом в восхвалении» американского президента[17].

 То, что мне видится во всём этом — всем сердцем надеюсь, что я неправ, — это трагедия разочарования
— Вильсон
 

Из Бреста в ПарижПравить

«Джордж Вашингтон» достиг французского порта Брест 13 декабря 1918 года — через месяц после перемирия Великой войны. Американский конвой был встречен огромной «аллеей» из боевых кораблей британского, французского и американского флотов, а улицы города были увешаны лавровыми венками и флагами. Огромная толпа покрыла собой практически каждый сантиметр тротуара, каждую крышу, каждое дерево и каждый фонарный столб; регулярно раздавались крики «Vive l’Amerique! Vive Wilson!». Французский министр иностранных дел Стефан Пишон приветствовал президента США у трапа, после чего американская делегация села на ночной поезд, направлявшийся в Париж; когда в три часа ночи врач президента случайно выглянул в окно своего купе, то «видел не только мужчин и женщин, но и маленьких детей, стоящих с непокрытой головой, чтобы приветствовать наш проходящий мимо поезд»[17].

Прием Вильсона в Париже был еще большим триумфальным. Премьер-министр Клемансо прибыл на вокзал вместе со своим правительством и давним политическим противником, президентом Пуанкаре. После этого американский президент и его жена проехали в открытой карете через площадь Согласия и по Елисейским полям — до своей новой резиденции; сам Вильсон остался очень доволен таким приемом[17].

Первые встречиПравить

Лондонская встречаПравить

Когда полковник Хауз и президент Вильсон впервые встретились в Париже днём 14 декабря, предполагалось, что мирная конференция должна была официально начаться только через несколько недель — но «политические манёвры» уже начались. Так Клемансо уже предложил британцам выработать общие принципы соглашения о мире: и европейцы, включая итальянцев, в начале месяца уже встретились в Лондоне. Подстраховывая себя, Клемансо предварительно посетил Хауза и заверил его, что лондонская встреча не имела особого значения: Клемансо пытался убедить Хауза, что сам он собирался в британскую столицу только для того, чтобы помочь Ллойду Джорджу выиграть предстоящие всеобщие выборы[19].

Встреча и впрямь не увенчалась успехом: как выяснилось, существенные разногласиями по поводу территориальных требований Италии в Адриатике и различие во взглядах Великобритании и Франции по поводу судьбы Османской империи препятствуют формированию общеевропейского подхода. Кроме того, лидеры все трёх держав колебались и не занимали определённых позиций, не желая создать у американского президента впечатление, что они пытаются договориться за его спиной[19].

Знакомство лидеровПравить

Полковник Хауз разделял мнение Вильсона о роли Соединенных Штатов как арбитра на конференции и, без особых оснований, полагал, что Клемансо будет более удобным партнёром, чем Ллойд Джордж. Поэтому Вильсон встретил с Клемансо первым: в ходе этого разговора французский политик только слушал, вмешивавшись в монолог американского лидера только однажды — для того, чтобы выразить своё одобрение концепции Лиги Наций. Вильсон остался доволен встречей, а Хауз, надеявшийся, что Франция и США создадут «общий фронт» против Британии, был в восторге. Затем семейство Вильсонов провело Рождество в американской штаб-квартире в окрестностях Парижа, вместе с генералом Джоном Першингом — после чего отправилось в Лондон[19].

В Британии Вильсона снова встретили огромные толпы людей, активно выражавших свою поддержку, но его личные переговоры с британскими лидерами не увенчались успехом — в частности, президент остался недоволен, что Ллойд Джордж и другие британские министры не приехали во Францию, чтобы приветствовать его; он также был раздражен тем, что всеобщие выборы в Великобритании означали, что начало мирной конференции должно быть отложено. Сложные отношения между США и её бывшей метрополией, наложили отпечаток на отношение многих американцев, включая Вильсона, к Британии и её лидерам: сознавая роль британцев в формировании американских либеральных традиций, он всё же был склонен настороженно относится к «владычице морей»[19]:

 Если Англия будет настаивать на сохранении военно-морского господства после войны, Соединенные Штаты могут и покажут ей, как следует строить военно-морской флот!
— Вильсон в разговоре с Андре Тардье
 


На торжественном приеме в Букингемском дворце Вильсон напрямую заявил британскому чиновнику (который сразу же передал данные замечания своим руководителям): «Вы не должны говорить о нас, как кузенах, а тем более — как о братьях; мы ни то, ни другое». Комментирует приём Ллойд Джордж отметил, что «на нём не было ни проявлений дружбы, ни радости от встречи с людьми, которые были партнерами в общем предприятии — и едва избежали общей опасности»[19].

Ллойд Джордж, признававший первостепенную важность хороших отношений с США, решил очаровать Вильсона: и уже их первый личный разговор «растопил лёд». Ллойд Джордж с облегчением сообщил своим коллегам, что президент, похоже, был готов пойти на уступки по вопросам, которые британцы считали наиболее важными для себя: свобода мореплавания и судьба германских колоний. Как и в случае с Клемансо, Вильсона в разговоре больше занимал проект Лиги Наций. Лидеры англо-саксонского мира также договорились, следовать обычной практике и сесть за стол переговоров с Германией и другими побежденными государствами, чтобы составить мирные договоры. И Клемансо, и Ллойд Джордж указывали на необходимость для союзников выработать общую позицию до встречи с германской делегацией: формально отказавшись от проведения такой конференции, Вильсон согласился на «предварительные неформальные консультации» в течение «пары недель»[19].

После этого президент продолжил свой путь в Италию, где получил ещё более восторженный приём. Одновременно, он начал задаваться вопросом, не было ли затягивание начала переговоров преднамеренным. Так, когда французское правительство попыталось организовать для него поездку по полям сражений, он отказался: «Они пытались заставить меня посетить опустошенные регионы, чтобы я увидел кровь и начал играть на стороне правительств Англии, Франции и Италии». Полагая, что новый мир должен быть построен без эмоций, Вильсон продолжил, что «даже если бы вся Франция была покрыта воронками от снарядов, это бы не изменило принципов окончательного урегулирования». Французская делегация была возмущена его отказом и не была полностью удовлетворена и после того, как он в марте всё же свершил кратковременную поезду[20].

Конфликт между США и Францией: «candeur» и «grandeur»Править

Постепенно Вильсон начал приходить к выводу, что он сам и французская делегация были не столь близки во взглядах, как его пытался убедить Хауз. Так французское правительство разработало детальную повестку дня для будущей конференции, в которой Лига Наций заняла место в конце списка вопросов. Французский посол в Лондоне Поль Камбон открыто сообщил британскому дипломату, что «задача мирной конференции заключалась в том, чтобы положить конец войне с Германией», а создание Лиги вполне можно и отложить. Одновременно многие представители французского истеблишмента воспринимали Лигу, как простое продолжение альянса военного времени — чья основная роль будет заключаться в контроле за соблюдением условий мира[21].

Клемансо проявил свой скептический настрой публично: на следующий день выступления Вильсона с речью в Лондоне, французский премьер выступил в Палате депутатов, заявив, что «существует старая система союзов, называемая „баланс сил“ — эта та система союзов, от которой я не собираюсь отказываться; она станет моим руководящим принципом на мирной конференции». В отношении же самого Вильсона Клемансо использовал термин фр. candeur, который можно перевести и как «откровенность», и как «наивность» («неискушенность»); официальный отчет о речи превратил данный термин в фр. grandeur — «величие». Американская делегация восприняла речь Клемансо как прямой вызов[21].

В результате были посеяны семена того, что постепенно переросло в упрощённую и устойчивую картину хода конференции — особенно для широкой публики в США. В рамках неё, на пути у «чистого в мыслях и поступках» американского лидера, ведущего человечество к «светлому будущему», стоял «уродливый французский тролль», наполненный злостью и мечтающий только о мести. По мнению профессора Маргарет МакМиллан, реальность была далека от этой дихотомии: французского и американского лидера скорее разделяли темперамент и жизненный опыт. Если Вильсон полагал, что люди от природы «добры», то Клемансо сомневался в этом — за годы войны он пережил слишком многое. «Пожалуйста, не поймите меня неправильно, мы тоже пришли в мир с благородными намерениями и высокими устремлениями, которые Вы выражаете столь часто и так красноречиво. Мы стали теми, кто мы есть, потому что нас сформировала „жёсткая рука“ реальности, в которой мы должны были жить, и мы выжили в ней только потому, что мы и сами „жёсткие ребята“» — сказал однажды Клемансо Вильсону. Если американский президент родился в мире, где называть себя «демократом» было безопасно, то «я жил в мире, где было принято стрелять в демократа», продолжил Клемансо: «Я пришел к выводу, что правда на стороне сильного». Сам Клемансо не был против Лиги — он просто не вполне доверял ей; он хотел бы видеть более широкое международное сотрудничество, но история последних лет ясно показала важность «хранения пороха сухим». И в этом премьер-министр отразил широкий пласт французского общественное мнение — мнения общества, которое за прошедшие четыре года потеряло четверть мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати лет и которое в подавляющем большинстве с подозрением относилось к Германии и немцам[22].

Размещение делегации СШАПравить

Ко второй неделе января Вильсон вернулся в Париж, где его ожидалось начало «предварительной» конференции держав-победительниц; он проживал в престижном отеле «Hotel Murat», оплачиваемом правительством Франции, и шутил, что таким образом американцы пусть и косвенно, но все же начали получать назад выданные в годы войны кредиты[k 8]. Здание сохранило «имперскую» обстановку: британский журналист, пришедший взять интервью к демократически избранного лидера, был удивлён, обнаружив Вильсона, сидевшим за величественным столом времён Наполеона I — позади, над головой президента, находился огромным бронзовый орёл[21].

Остальная американская делегация разместилась в отеле «Hotel Crillon», также роскошном: американцы были в восторге от французской кухни, впечатлены внимательностью персонала и удивлялись медлительности старых гидравлических лифтов, регулярно зависавших между этажами. Поскольку сам отель был небольшим, офисы делегатов были разбросаны в зданиях по соседству. За месяцы, проведённые в Париже, американцы несколько изменили обстановку в гостинице: в ней была открыта парикмахерская, появилась сеть внутренних телефонных линий и «плотный» американский завтрак — вместо «лёгкого» французского. Охранники и часовые располагались как у дверей, так и на плоской крыше: «всё это было похоже на американский линкор, и там странно пахло» — писал молодой британский дипломат Гарольд Никольсон. Британские посетители были также удивлены тем, насколько серьезно американцы следовали субординации: в отличие от британской делегации, старшие делегаты из США никогда не садились обедать вместе с младшими[21].

Лансинг и его коллеги — представители Уайт и Блисс — расположились в комнатах на втором этаже, но «истинный носитель власти» — полковник Хауз — разместился на третьем этаже (в самом обширном, как он сам отметил, и отдельно охранявшемся номере). Вильсон и Хауз разговаривали ежедневно: либо лично, либо по прямой линии, которую провели для них армейские инженеры. Иногда сам Вильсон приходил в «Hotel Crillon»: он никогда не останавливался на втором этаже и всегда сразу поднимался на этаж выше[21].

Париж зимой 1918/1919Править

Выбор места проведения конференцииПравить

Ни британские, ни американские дипломаты не хотели, чтобы мирная конференция проходила в Париже: полковник Хауз писал в своем дневнике, что «даже в лучшем случае будет трудно добиться справедливого мира, но добиться его будет практически невозможно, находясь в атмосфере столицы воевавшей страны». Вильсон рассчитывал собрать коллег в Женеве — пока «панические» сообщения из Швейцарии не убедили его, что альпийская республика находилась на грани революции и была пронизана сетью германских шпионов. Клемансо был непоколебим в своем требовании собраться в Париже; в момент раздражения Ллойд Джордж сказал, что сам он «никогда хотел проводить конференцию в этой чёртовой [французской] столице… но старик [Клемансо] кричал и протестовал так громко, что мы [с Хаузом] уступили»[23].

Рестораны и проститутки, нищие и дракиПравить

По прибытии делегаты отметили элегантность парижанок, как будто «сошедших со страниц журналов „La Vie Parisienne“ или „Vogue“» — элегантность, сохранившуюся несмотря на долгие годы войны. Рестораны, если им удавалось раздобыть ингредиенты, были «изумительны» как и в довоенное время, а в ночных клубах города парочки продолжали танцевать фокстрот и танго. Зимой 1918/1919 годов погода была удивительно тёплой: трава оставалась зеленой, а несколько растений продолжали цвести; из-за обилия осадков Сена вышла из берегов. Уличные музыканты пели о великой победе Франции над Германией — и о грядущем новом мире[23].

Однако признаки только что закончившейся войны были повсюду: беженцы продолжали прибывать в город из разрушенных регионов на севере Франции, являвшихся когда-то промышленным центром страны[k 9]; захваченные германские орудия стояли на площади Согласия и на Елисейских полях; груды щебня оставались там, куда попали германские бомбы и снаряды — один из кратером отмечал место, где был розарий сада Тюильри. В рядах каштанов на улице Гран Бульвар имелись «прорехи» — некоторые деревья пустили на дрова. В соборе Нотр-Дам отсутствовали витражи, снятые в целях безопасности. В городе остро не хватало угля, молока и хлеба, а демобилизованные солдаты в изношенной военной форме просили милостыню на углах; почти половина женщин носила траур. Политическая ситуация также была сложной: в то время как левая пресса призывала к революции, правая — требовала репрессий. Забастовки и массовые акции протеста следовали одна за другим: улицы были заполнены как рабочими, так и представителями среднего класса, выходившими на контр-демонстрации[24].

В Париже, как и по всей Франции, американские офицеры неоднократно конфликтовали со своими французскими коллегами, а обычные солдаты — регулярно дрались на улицах и в кафе[25]:

 Основная проблема с Францией заключается в том, что для ее победа в войне была полностью фиктивна, а она пытается действовать так, как будто действительно выиграла войну — пытается заставить себя поверить, что это было именно так. 

Одновременно, многие делегаты «замечательно проводили время» во французской столице. Так канадский делегат Оливер Моват Биггар писал своей жене, оставшейся в Канаде, как по субботам он ходит на танцы и в оперу — где на некоторых представлениях выступали полуголые исполнительны — и сколь красивы французские проститутки. Предложение миссис Биггар немедленно приехать к нему вызвало у делегата серьезные сомнения: связанные, по его словам, с дороговизной парижского жилья, нехваткой в городе еды и топлива, а также — с надвигающейся революцией, которая должна была вскоре охватить Европу; в итоге, миссис Биггар осталась в Канаде[26].

Клемансо и французская делегацияПравить

В ходе мирной конференции Клемансо лично следил за всеми важными темами и вопросами: хотя формально в делегацию входили многие чиновники и эксперты, которых удалось разыскать, сама делегация не собиралась ни разу в течение первых четырех месяцев конференции. Клемансо редко обращался и к специалистам Министерства иностранных дел, располагавшегося на набережной Орсе — что вызывало их раздражение. Он также мало обращал большого внимания и на результаты работы экспертов из французских университетов, составлявших для него доклады об экономических и территориальных вопросах: «… [Клемансо] принимает по пятьдесят человек в день и вникает в тысячу деталей, которые он должен был бы оставить своим подчинённым»[27].

Министр иностранных дел Пишон каждое утро получал наставления от Клемансо и послушано исполнял их[k 10]. Однажды Клемансо — по легенде потребовавший похоронить себя стоя, лицом в сторону Германии — просто выгнал всех членов французской делегации с заседания, со словами: «Пошли прочь! Никто из вас мне не нужен!» Если Клемансо иногда и обсуждал с кем-то проблемы конференции, то это происходило вечером в его доме, в присутствии небольшой группу «близких» ему людей — в которую входили его постоянный помощник генерал Анри Мордак, будущий премьер-министр Андре Тардьё и предприниматель Луи Лушер (Louis Loucheur). Клемансо также приказал полиции наблюдать за каждым из них и по утрам давал им возможность ознакомиться с досье, содержавшим подробности их перемещений за предыдущий день. Клемансо «старательно игнорировал» президента Раймона Пуанкаре, отношения с которым граничили с взаимной «ненавистью»[k 11]: «В мире есть только две совершенно бесполезные вещи: первая — аппендикс, вторая — Пуанкаре!» — говорил Клемансо, обучавшийся на врача[28].

 [Клемансо] любил Францию, но ненавидел всех французов
— Ллойд Джордж[27]
 

Никогда не отличавшийся активной социальной жизнью, уже не молодой французский лидер — в отличии от своих коллег по «Большой четвёрке» — редко участвовал в обедах и иных неофициальных мероприятиях, проходивших в дни конференции: это вызывало сожаление у других участников; Клемансо лишь изредко приходил на чаепитие к Ллойд Джорджу. 29 декабря 1918 года Клемансо попросил себе вотум доверия от парламента, не согласившись поделиться с депутатами своими планами и предполагаемыми требованиями к Германии: голосование прошло 398 к 93 в его пользу[29].

Ллойд Джордж и британская делегацияПравить

МетрополияПравить

11 января 1919 года премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж переправился его через Ла-Манш на британском эсминце: с его прибытием в Париж, все три ключевых миротворца наконец оказались в одном месте. Хотя либерал Ллойд Джордж только что выиграл всеобщие выборы, его правительство было коалиционным и состояло преимущественно из консерваторов: что делало политическую позицию самого премьера неустойчивой и давало шансы вернуться его предшественнику — Генри Асквиту. Кроме того, основатель первой британской массовой деловой газеты «Daily Mail» Альфред Хармсворт — чьи приступы мании величия регулярно сменялись приступами паранойи, на фоне первых признаков третичного сифилиса — полагал, что «создал» Ллойд Джордж своей поддержкой в прессе; рассчитывая на место в делегации и не получив его, Хармсворт полагал себя обманутым. Ирландская проблема также не исчезла с окончанием боевых действий на континенте[30].

Конец войны породил в британском обществе «огромные и иррациональные» ожидания: люди массово полагали, что в самое ближайшее время их зарплаты и пособия будут расти, а налоги — снижаться. Профессор МакМиллан полагала характерным то, что самой популярной книгой 1919 года в Британии стал комический роман «Юные посетители», написанный ребенком. Все эти проблемы предстояло решать Ллойд Джорджу, проделавшему долгий путь от родной деревни на севере Уэльса до кресла премьер-министра: и успевшему на этом пути неоднократно поучаствовать как в сомнительных финансовых операциях, так и в романах с замужними женщинами[30].

Отмечавшая как недругами, так и сторонниками «энергичность» Ллойд Джорджа сочеталась в нём с обаянием и невежеством[k 12], а также — с яркими ораторскими способностями (на фоне саркастических речей Клеменсо и «проповедей» Вильсона). Однажды в ходе мирной конференции Кейнс и его коллега осознали, что они ошиблись, передавая премьеру данные по Адриатике. Они поспешно изложили пересмотренную позицию на листе бумаги и поспешили в зал заседаний — где обнаружили, что Ллойд Джордж уже начал выступление на эту тему. Премьер бегло взглянул на листок: и, без паузы, постепенно изменил аргументы в своей речи — в результате заняв позицию, противоположную той, с которой он начинал своё выступление[32].

 Для Ллойда Джорджа каждое утро было не просто новым днем, а новой жизнью — новым шансом. 

В Париже Ллойд Джордж пытался максимально игнорировать британское министерство иностранных дел, полагаясь на собственный штат из «талантливых» молодых людей, не отличавшихся аристократическим происхождением. Лондонских бюрократов особенно возмущал личным секретарь премьер-министра — Филипп Керр — взявший на себя «ненавистное» для Ллойд Джорджа чтение меморандумов и официальную переписку. Профессиональные дипломаты не были довольны и тем, что министр иностранных дел лорд Керзон не вошёл в состав парижской делегации[33].

В то же время Ллойд Джордж и британские миротворцы, понимали, что проблемы Империи велики — и регулярно появляются новые, такие как Индия и Египет. Бремя власти над громадной территорией тяжело сказывалось на экономическом положении метрополии, в особенности после того как мировой финансовый центр переместился в США. Отличавшийся оптимизмом премьер полагал, что хорошие отношения с Соединенными Штатами помогут компенсировать текущую британскую слабость; а, возможно, американцы возьмут на себя и часть ответственности за некоторые стратегически важные регионы мира — например проливы Босфор и Дарданелла[33].

Колонии и доминионыПравить

Ещё в 1916 году — вскоре после того, как он стал премьер-министром — Ллойд Джордж сообщил Палате общин, что пришло время официально посоветоваться с властями доминионов и Индии о том, как лучше выиграть войну: он создал Имперский военный кабинет (Imperial War Cabinet, IWC). Этот жест получил поддержку как в колониях, посылавших в Европу миллионы солдат, так и в метрополии — где «снисходительное презрение» к грубости жителей колоний, сменилось энтузиазмом по отношению к их смелости и энергичности, проявившихся на полях сражений. Теперь власти доминионов ждали, что с ними проведут консультации по вопросам будущего мира[34].

Первоначальный план Ллойд Джорджа о включении премьер-министр одного из доминионов в качестве члена британской делегации, состоявшей всего из пяти человек, не нашёл поддержки в связи с «взаимной ревностью» среди самих руководителей доминионов. Так канадский премьер Роберт Борден угрожал «собрать чемоданы» и отправиться на родину, чтобы созвать экстренное заседание парламента — если Канаде не будет дано полноценное представительство. В итоге, уже 12 января, одним из первых вопросов, которые Ллойд Джордж поставил перед американскими и французскими коллегами, было полноценное представительство каждого из британских владений (помимо одного «общедоминионного» делегата среди пяти британских представителей). Клемансо и Вильсон, видя в представителях доминионов только «лондонских марионеток» и воспринимая подобное предложение как желание Британии забрать себе большинство голосов, холодно отнеслись к этой идее; попытка найти компромисс, предоставив каждому доминиону по одному голосу (вместо пяти) — наравне с Сиамом и Португалией — вызвало «бурю негодования» уже со стороны руководителей доминионов[k 13]. Итоговым решением стало включение от Канады, Австралии, Южной Африке и Индии по два полномочных представителя, а от Новой Зеландии — одного. Изменение название делегации с «британской», на «делегацию Британской империи» стало ещё одной маленькой «победой» доминионов[34].

Ллойд Джордж — который в принципе был за «самоуправление» имперских территорий — обнаружил, что реальность может быть «несколько неловкой»: в частности, когда Хьюз открыто заявил на заседании Совета, что Австралия может и не вступать в следующую войну, в которую вступит Британская империя. (Попытка отредактировать это замечание в итоговом протоколе привела к тому, что теперь уже представитель Южной Африки сделал аналогичное заявление.) Французские представители неожиданно для себя увидели, что могут использовать представителей доминионов в своих интересах. Хауз пошёл дальше и задумался о возможности ускорения «окончательного распада Британской империи»: «Британия вернулась бы туда, откуда начала — разместившись только на собственных островах»[34].

РазмещениеПравить

Имея в составе более чем четыре сотни человек — чиновников, советников, служащих и машинисток — британская делегация заняла в сразу пять парижских отелей, расположенных возле Триумфальной арки. Самым крупным из них — и фактическим центром — был отель «Majestic», в довоенные дни популярный среди состоятельных бразильских женщин в их европейских шопинг-турах. Для защиты от шпионов (разумеется, французских — а не немецких) британские власти заменили весь персонал отеля — включая поваров — на англичан из региона Мидлендс. Цена подобной замены была высока: питание делегатов стало соответствовать стандартам респектабельной железнодорожной гостиницы в центре Англии — каша с яйцами и беконом по утрам, много мяса и овощей на обед и ужин, а также — плохой кофе весь день. Жертва была ещё и бессмысленна, как полагали сами делегаты — поскольку все их офисы, наполненные конфиденциальными бумагами, находились в отеле «Astoria», где персонал остался французским 26[35].

Безопасность и конфиденциальность достигли степени одержимости среди делегатов: так их письма в Лондон отправлялись спецслужбами — в обход французского почтового отделения — а детективы из Скотленд-Ярда, охранявших вход в «Majestic», требовали от миротворцев носить с собой пропуска с фотографией. Делегатам настойчиво предлагали разрывать выброшенные ими в мусорные корзины бумаги на мелкие кусочки, поскольку было известно, что успех Талейрана в ходе Венского конгресса был во многом связан с тем, что его агенты усердно собирали выброшенные представителями других делегаций записки. Женам делегатов было разрешено питаться в отеле, но не останавливаться в нём — это было еще одно наследие Венского конгресса, где, согласно официальной версии того времени, женщины были ответственны за утечку множества секретов[35].

При поселении в «Majestic» каждому постояльцу была выдана брошюра с правилами проживания: питание разрешалось только в установленные часы, а напитки нужно было оплачивать из собственного кармана — правительство оплачивало их, только если постоялец являлся жителем одного из доминионов или Индии; подобная система вызвала многочисленные комментарии среди британцев. Врач — по воспоминаниям Никольсона, являвшийся акушером — и три медсестры дежурили в больничной палате. Бильярдная и «зимний сад» располагались в подвале и являлись местами для отдыха. К отелю было приписано несколько автомобилей, которые следовало бронировать заранее. В брошюре было и предупреждение от том, что «телефонные разговоры будут прослушиваться посторонними лицами»[35].

Сам Ллойд Джордж остановился в роскошной квартире на улице «Rue Nitot» (сегодня — «Rue de l’Amiral-d’Estaing»): украшенные работами английских художников XVIII века апартаменты были одолжены ему состоятельной англичанкой. С ним поселились его дочери, Филипп Керр и Фрэнсис Стивенсон — учительница младшей дочери и, одновременно, многолетняя любовница премьера. Этаж выше занял Артур Бальфур, который по вечерам был вынужден наслаждаться любимыми валлийскими гимнами Ллойд Джорджа[35].

Британские интересыПравить

Канадской делегации и её министру торговли, имевшему под контролем продовольствие на продажу, удалось заключить целый ряд соглашений со странами голодающей Европы: с Францией, Бельгией, Грецией и Румынией. Непрерывное обсуждение новых границ в Европе оказало влияние и на представителей Нового Света: канадские представители в неформальных беседах обсуждали с американскими коллегами возможность обмена Аляски на «что-нибудь в Вест-Индии» или на Британский Гондурас. Борден обсудил с Ллойд Джорджем возможность передачи Канаде управления Вест-Индией[35].

Однако главной заботой канадских миротворцев было поддержание хороших отношений с Соединенными Штатами — сближение позиций США и Великобритании: «кошмарным сном» Оттавы была потенциальная возможность для Канады оказаться на стороне Британии в военном конфликте последней с США. Африканские колонии Германии были темой размышлений представителей Южной Африки: Ян Смэтс выступал за включение как Восточной Африки, так и Юго-Западной Африки в состав Британской империи. Австралийски делегаты хотели аннексировать тихоокеанские острова, захваченные у Германии, и сохранить политику «Белой Австралии», которая позволяла им пускать на континент только белых мигрантов; премьер-министр Хьюз открыто надсмехался над идеей Лиги Наций и принципами президента Вильсона. Представители Новой Зеландии разделяли скептицизм своих австралийских коллег в отношении Лиги, хотя выражали это менее явно, и также хотели аннексировать некоторые из германских островов[35].

Индия была включена в Имперский военный кабинет вместе с самоуправляющимися владениями благодаря своей роли в войне — но её делегация не была похожа на делегацию независимой нации. Индию представлял секретарь Эдвин Монтегю, а два индуса — лорд Сатьендра Синха и махараджа Биканера — выбранные за их преданность Империи. Обсуждения на тему, как «привести Индию к самоуправлению», были скорее «академическими» — поскольку разворачивались на фоне того как Индийский национальный конгресс, никак не представленный в Париже, фактически становился массовым политическим движением[35].

Наличие столь обширной делегации имело как плюсы, так и минусы для британцев: в то время как лидеры Канады и Австралии вполне успешно защищали британские интересы в комиссиях, занимавшихся формированием границ Греции, Албании и Чехословакии, ситуация существенно усложнялось, когда дело начинало касаться вопросов, в которых канадцы, новозеландцы или австралийцы имели собственные интересы. Ллойд Джордж же не проявлял особого энтузиазма в защите интересов доминионов перед своими европейскими партнерами[35].

УчастникиПравить

Новый мировой порядокПравить

Совет ЧетырёхПравить

Организация работыПравить

12 января Ллойд Джордж встретился с Клемансо, Вильсоном и Орландо на набережной Орсе — в здании французского министерства иностранных дел. Каждого лидера сопровождал его министр иностранных дел и несколько советников; на следующий день, согласившись с пожеланиям британцев, к группе присоединились два представителя Японии. Так образовался «Совет Десяти», хотя большинство современной продолжило называть его «Верховный совет» — по аналогии с Верховным советом Антанты (ВСА) военного времени. Представители малых государств-союзников и нейтральных стран не были приглашены. В конце марта, в дни решающих дипломатических переговоров конференции, Верховный совет отбросил как министров иностранных дел, так и японских делегатов — став «Советом четырех» (Ллойд Джордж, Клемансо, Вильсон и Орландо)[36].

Комплекс грандиозных зданий на набережной Орсе пережил Вторую мировую и нацистскую оккупацию практически в неприкосновенности — архитектурный ансамбль сохранил свою исходную структуру, созданную в середине XIX века. Верховный совет заседал в кабинете министра иностранных дел Франции, стены которого украшали резного деревянные панели и гобелены XVII века; зеленые шелковые шторы и электрическое освещение дополняло интерьер. Клемансо, находившийся в роли хозяина, председательствовал в кресле перед огромным дровяным камином; его коллеги получили по небольшому столику для бумаг. У Вильсона, как единственного формального главы государства, кресло было на несколько дюймов выше, чем у остальных[36].

Верховный Совет довольно быстро разработал процедуру для собственной деятельности: преимущественно он заседал один раз в день, хотя иногда заседания проходили дважды или трижды в сутки. Перед заседаниями составлялась повестка дня, но Совет также решал вопросы и по мере их возникновения. В комнате обычно было очень жарко, поскольку французы «ужасались» предложениям открыть окна. По воспоминаниям многочисленных петиционеров и членов делегаций, Клемансо сидел со скучающим выражением лица, часто глядя в потолок; Вильсон ёрзал на стуле, вставая время от времени, чтобы размять ноги; скучавший Лансинг рисовал карикатуры; Ллойд Джордж много и громко разговаривал, шутил и активно комментировал события. Официальный переводчик, Поль Жозеф Манту, переводил с французского на английский и обратно: его переводы чужих просьб и требований были столь эмоциональны, что иногда Совету казалось, что он просит что-то для себя лично. Поскольку Клемансо владел английским, а министр иностранных дел Италии Соннино также говорил вполне сносно, разговоры между «четверкой» часто велись именно на английском языке. Каждый день слуги приносили в зал чай и миндальное печенье[36].

Время и подготовкаПравить

Скорость принятия решений была важным фактором: члены Верховного Совета осознавали, что по мере демобилизации вооруженных сил стран Антанты их власть сокращалась — так генерал Першинг полагал, что уже к 15 августа все американские солдаты вернуться из Европы в США. После окончания войны прошло уже два месяца и граждане, не вовлечённые в сложности организации конференции, удивлялись, почему было сделано так мало. Внезапность перемирия привела к тому, что союзники — полагавшие, что война затянется ещё как минимум на год — не были по настоящему готовы к мирным переговорам. Психологическая составляющая — сложность отхода от лозунга «Всё для победы!» — также играла свою роль[37].

Некоторые попытки задуматься о мире всё же имели место и в годы войны: британский орган «British special inquiry», созданный в 1917 году, французский комитет «Comité d'études», образованный в том же году, и наиболее масштабная группа «The Inquiry», созданная под руководством Хауза в сентябре 1917 года, разрабатывали планы и выдвигали идеи. К недовольству профессиональных дипломатов, в американский «Inquiry» вошли внешние по отношению к МИД эксперты: от историков до миссионеров. Именно они подготовили подробные исследования и многочисленные карты, которые составили шестьдесят отдельных отчетов только по Дальнему Востоку и Тихому океану; преимущественно в отчётах содержалась полезная информация, но были и сведения о том, например, что в Индии «подавляющее большинство незамужних людей составляют дети». По ходу конференции лидеры союзников не уделили особого внимания ни одному из подготовленных исследований[37].

Процедуры и секретариатПравить

Обсуждение процедур заняло значительное время в ходе первой недели Конференции. Британское министерство иностранных дел подготовило «яркую и красочную» диаграмму, напоминавшую модель Солнечной системы, в центре которой расположился Верховный Совет: Ллойд Джордж рассмеялся вслух, когда впервые её увидел. Французские делегаты составили и распространили детальную повестку дня со списками проблем для решения, ранжированными по степени важности. Поскольку урегулирование проблемы мира с Германией стояло в повестке на первом месте, а Лига Наций едва упоминалась — Вильсон, при поддержке Ллойда Джорджа, отклонил её. Автор повестки, Тардье, увидел в этом «инстинктивное отвращение англосаксов к систематизированным конструкциям латинского ума». Верховному совету удалось выбрать секретарём Совета французского младшего делегата Анри Дутаста (Henri Dutasta) — который, по слухам, являлся незаконнорожденным сыном Клемансо. Британский чиновник, Хэнки, который стал заместителем Дутаста, вскоре взял на себя большую часть секретарских функций[37].

Страны и голосаПравить

Ещё в декабре 1918 года французский МИД разослал приглашения принять участие в конференции практически во все страны мира — от Либерии до Сиама. К январю в Париже собрались представители 29 стран — и все они ожидали принять участие в переговорах. Клемансо был готов передать делегатам от «малых держав» «безвредные» вопросы — такие как вопросы о международных водных путях. Вильсон, всё ещё полагавший, что находится на «предварительной» и неофициальной конференции, предпочёл бы не создавать никаких формальных структур, «а только вести частные разговоры». Апеллируя к общественному мнению, не готовому к затягиваю процесса, Клемансо полагал, что лица «которые уже собрались в Париже, должны что-то делать». Ллойд Джордж предложил компромисс (первый из многих с его стороны): в конце каждой недели будет проходить пленарное заседание всех стран-участниц; в течение недели только Верховный Совет будет проводить свои заседания[37].

Небольшие страны также выдвигали свои требования. Так Португалия, которая отправила 60 000 своих солдат на Западный фронт, посчитала возмутительным, что у нее должен быть только один официальный делегат — в то время как у Бразилии, которая направила на фронт одно медицинское подразделение и несколько летчиков, их было сразу три. Британия поддержала требование Португалии, а США встали на сторону Бразилии. Признание в Париже, центре мировой политической власти 1919 года, было важно для многих государств — однако, оно было жизненно необходимо тем, кого миротворцы называли «государства, находящиеся в процессе своего формирования». С практически одновременным распадом Российской, Австро-Венгерской и Османской империй таких было множество[37].

Внимание общественности и СМИПравить

Верховный Совет сразу же столкнулся с пристальным вниманием к своей работе со стороны общественности и СМИ: ещё за несколько недель до начала конференции в Париж прибыли сотни журналистов. Французское правительство выделило им роскошный пресс-клуб, расположившийся в доме парижского миллионера. Пресса — в основном мужчины, хотя было аккредитовано и несколько женщин — не проявили своей благодарности: журналисты высмеивали «пошлостью декора» и жаловались на режим секретности вокруг переговоров, не соответствовавший, по их мнению, букве и духу «Четырнадцати пунктов». Многие журналисты и их читатели ожидали общественного контроля за самим ходом переговоров — а не только отсутствия итоговых секретных договорённостей. Представители прессы требовали права присутствовать на заседаниях Верховного Совета или, по крайней мере, ежедневно получать резюме происходивших там обсуждений[37].

Клемансо сказал генералу Мордаку, что сам он, активный публицист, всегда боролся за свободу прессы — но и у такой свободы должны быть пределы. Было бы «настоящим самоубийством» позволить прессе освещать дискуссии в Верховном Совете. Если это произойдет, прокомментировал Ллойд Джордж, конференция будет продолжаться вечно: британский премьер предложил, чтобы члены Совета выпустили совместное заявление для прессы, в котором говорилось бы, что процесс принятия решений между державами будет долгим и деликатным — и что они не хотят разжигать ненужные страсти, обнародуя свои разногласия. Вильсон согласился — а американские журналисты начали жаловаться, что Ллойд Джордж и Клемансо, вдали от внимания общественности, «затянут президента США в свои путы». Некоторые журналисты даже угрожали покинуть Париж, но немногие так поступили[37].

Создание Лиги НацийПравить

Мандатные территорииПравить

«Русский вопрос»Править

Обязательства и неизвестностьПравить

Уже на первом заседании 18 января внешние наблюдатели отметили отсутствие ряда участников: так греческий премьер-министр Венизелос не прибыл, поскольку был недоволен, что у Сербии было больше делегатов; канадского премьер-министра оскорбило то, что премьер-министру небольшого Ньюфаундленда было отдано старшинство; японские представители просто не успели ещё прибыть. Но ничто из этого, по мнению современников, не было сопоставимо с отсутствием представителей от бывшей Российской империи, понёсшей за годы войны огромные потери и внёсшей — как многие тогда полагали — решающий вклад в приостановку германского наступления во Франции в начале войны[38].

В 1917 году союзники направили в Россию свои войска — в попытке поддержать своего распадающегося союзника (сохранить Восточный фронт против Центральных держав) и защитить уже поставленное вооружение; но в марте 1918 года новое большевистское правительство в Петрограде заключило сепаратный мир со странами Четверного союза. Направление дальнейших действий было неясно для лидеров союзников: Следовало ли оставить солдат Антанты на территории бывшей Российской империи? Следовало ли напрямую свергнуть большевиков? Или можно было просто поддерживать их разнородных противников: роялистов, либералов, анархистов, социалистов и националистов?[38]

Проблемой было и получение информации: слухи о ситуации в РСФСР («убийства офицеров», «расстрел царя», «массовые убийства помещиков», «вооруженные подростки на улицах городов» и т. д.) распространялись по Парижу, но их было нелегко подтвердить или опровергнуть. Новый режим оказался под фактической блокадой: власти большинства государства прекратили торговлю с большевиками и к лету 1918 года отозвали своих дипломатов; к началу 1919 года почти все корреспонденты иностранных газет покинули советскую территорию; наземные пути сообщения были перерезаны в результате боевых действий, а телеграммы шли дни или недели — если вообще доходили до адресата. К тому времени, когда конференция была созвана, единственным надежным каналом для сообщения с Петроградом и Москвой был Стокгольм, где большевики имели своего представителя. В итоге, во время конференции миротворцы знали о России «примерно столько же, сколько и о тёмной стороне Луны»: так Британское правительство опубликовало официальное сообщения, основанное на словах «очевидцев», в котором утверждалось, что большевики «национализировали женщин» и поместили их в «комиссариаты свободной любви» — и что церкви в России были превращены в бордели[38].

 Россия была джунглями, в которых никто не мог сказать, что было в нескольких ярдах от него.
— Ллойд Джордж
 

.

Юридически — как полагал, например, Клемансо — у союзников не было обязанности приглашать российских представителей, поскольку новое правительство «предало дело союзников, оставив Францию ​​на милость немцев». Владимир Ленин, согласившись на сепаратный мир в Брест-Литовске, отдал огромные ресурсы Германии и её союзникам — Германия также получила и возможность перевести сотни тысяч солдат на Западный фронт. Подобные действия, по мнению Клемансо, освободили союзников от всех их обязательств перед Россией, включая и ранее данные обещания передать ей контроль над Черноморскими проливами. С другой стороны, технически Российская империя оставалась союзником и все еще находилась в состоянии войны со странами Четверного союза — а в ноябре 1918 года, в рамках условий перемирия, немцы были вынуждены отказаться от всех условий Брест-Литовского мирного договора; и Ллойд Джордж высказывался за приглашение представителей Советской Россию в состав миротворцев — он мотивировал это в том числе и тем, что «Британское правительство уже совершало эту ошибку после Французской революции — когда оно поддерживало аристократов-эмигрантов»[38].

В результате отсутствия общего решения, участники конференции столкнулись с целым рядом трудностей, а их обсуждения зачастую становились «рекурсивными»: при обсуждении того или иного вопроса все соглашались, что он не может быть окончательно решён до тех пор, пока не будет принята общая политика в отношении России — после чего, вместо решения «русского вопроса», участники переходили к другой теме. Так представители Финляндии, страны Балтии, Польши, Румынии, Турции и Персии прибыли на конференцию, но границы их государств не могли быть окончательно установлены до тех пор, пока не был понятен статус новой России[38].

«Большевизм»Править

Поскольку вопрос о России неоднократно поднимался во время мирной конференции, Бейкер позже утверждал, что именно он — наравне со страхом перед распространением большевизма — сформировал условия мира[38]:

 Россия сыграла в Париже более важную роль, чем Пруссия! 

Современные исследователи не были склонны соглашаться со столь безапелляционной трактовкой: хотя Русская революция зачастую обеспечивала эмоциональную поддержку для восстаний в Европе — а сами большевики участвовали в их финансировании — отстранение от власти в России сторонников Ленина не могло «волшебным образом» устранить причины конфликтов и беспорядков. Немецкие рабочие и солдаты устранили монархию в Германской империи, потому что режим их кайзера был дискредитирован и финансово обанкротился; Австро-Венгрия рухнула, потому что её власти не могли больше сдерживать националистические настроения. Термины «большевизм» и «коммунизм» в 1919 году были зачастую просто удобными сокращениями для описания революционных настроений и массового недовольства существующим политическим строем. Общее же распространение насилия — убийство президента Португалии, покушение на Клемансо, коммунистические правительства в Мюнхене и Будапеште — действительно волновали политиков, собравшихся в Париже[38].

«Большевизм» имел и своё практическое применение на конференции: когда Румыния требовала передать ей Бессарабию, а Польша — Украину, это мотивировалось необходимость остановить «большевизм». Итальянские делегаты предупреждали о скорой «большевистской» революции в их стране, если они не получат большую часть побережья Далмации. Известнейшие миротворцы использовали угрозу «большевизма» в своих речах: Германия, говорили Ллойд Джордж и Вильсон, пойдет по пути большевизма, если условия мира с ней будут слишком суровыми[38].

Уинстон Черчилль был в тот период одним из немногих, кто видел в большевизме Ленина нечто новое на политической сцене: по его мнению, под марксистской риторикой скрывалась высокодисциплинированная и централизованная партия, державшая в своих руках каждый рычаг власти. Черчилль — видевший в большевистском строе новую, неизвестную ранее по своим масштабам, форму тирании — не получил поддержки от Ллойд Джордж, предположившего, что представителем рода Мальборо двигали личные мотивы: «Его герцогская кровь восстала против массового уничтожения в России великих князей»[38].

Расстрел царской семьи и отказ от выплаты иностранных долгов, приобретённых многими представителями французского среднего класса, потрясли общественное мнение Европу. Одновременно — понимая что и Соединенные Штаты, и Республиканская Франция были созданы в результате революций — лидеры конференции неоднозначно относились к событиям в России. Первоначально Вильсон полагал, что суть большевизма заключается в обуздании власти крупного бизнеса и снижении правительственного вмешательства — для обеспечения большей свободы личности; президент США многое одобрял в большевистской программе: «…их кампания массовых убийств, конфискаций и полного пренебрежения законом заслуживает самого сильного осуждения. Тем не менее, некоторые из их доктрин были разработаны исключительно под давлением капиталистов, которые игнорировали права рабочих…». Ллойд Джордж, как и Вильсон, полагал, что старый миропорядок является «глупым, распутным и тираническим»; Керзон жаловался Бальфуру, что в самом британском премьере, активно выступавшем против правительства в годы Англо-бурской войны, было «что-то большевистское» — что Ллойд Джордж «видит Троцкого единственной родственной ему фигурой на международной арене». Вильсон и Ллойд Джордж полагали, что крестьяне без земли и рабочие без работы становились базой для «мечтателей, обещавших им землю обетованную». Лидеры США и Британии заявляли, что могут победить большевизм, построив новый мировой порядок[39].

Клемансо, порвавший с крайними левыми после Парижской коммуны и вынужденный прислушаться к общественному мнению Франции, не согласился. Если большевики отправят своих представителей в Париж, то левые радикалы воспримут это как поощрение, а средний класс — как повод для паники; на улицах начнутся беспорядки, которые его правительство будет вынуждено подавлять с применением силы. В итоге это станет совсем неудачным фоном для мирной конференции. Клемансо также предупредил, что если его союзники будут настаивать на приглашении коммунистов, то сам он будет вынужден уйти в отставку[38].

Русское политическое совещаниеПравить

Не ясно было и то, кого следовало считать российскими представителями: к началу 1919 года большевики, контролировавшие Петроград и Москву, столкнулись с конкурирующими правительствами — прежде всего во главе с генералом Антоном Деникиным и сибирским правительством адмирала Александра Колчака. В Париже российские эмигранты, от консерваторов до радикалов, образовали Русское политическое совещание, пытаясь выступить от имени всех антибольшевистских сил; в него вошли люди с очень разной биографией: так Сергей Сазонов был царским министром иностранных дел, а с Борис Савинков — террористом. Говоря о Савинкове, Ллойд Джордж — любивший эффективность как в соратниках, так и в партнёрах — отметил, что «его убийства всегда были умело организованы и имели полный успех». Русское политическое совещание получило лишь ограниченную поддержку со стороны правительств Деникина и Колчака[40].

В мемуарах премьер-министра царского правительства Владимира Коковцова содержатся сведения, что посол России в Париже добивался участия российской делегации в конференции:

 Маклаков сообщал, что через 3 недели собирается в Париже мирная конференция и что его главной задачею является теперь добиться участия Poccии в этой конференции и с этой целью он находится в постоянных сношениях с тремя правительствами: Архангельским, генерала Деникина и адмирала Колчака, и что от последнего получена депеша, в которой он подтверждает его желание (по-видимому, в ответ на предложение, сообщённое ему тем же Маклаковым), и выражает и своё, чтобы представителями его на конференции были: граф Коковцов, Сазонов, Маклаков, Набоков, Гирс, князь Львов, Авксентьев, Извольский и, кажется, ещё кто-то из эсеров. Выразивши Набокову моё удивление относительно оригинального состава представительства, я высказал ему тут же, что дело должно идти не о нашем участии на конференции – ибо кто бы ни представлял Poссию, он юридической почвы под собой иметь не может и его согласие или протест ничего не стоят, и потому нас просто не допустят к участию в мирной конференции.[41] 

Попытка решенияПравить

16 января Ллойд Джордж вынес «русский вопрос» на рассмотрение Верховного Совета, предложив коллегам три варианта решения: (1) уничтожить русский большевизм силой; (2) изолировать от него внешний мир; или (3) пригласить «русских», в том числе и большевиков, встретиться с миротворцами. Премьер полагал, что Антанта фактически уже предприняла шаги в первых двух направлениях, но не видел в них особого успеха. Поэтому сам он предпочел бы последний из вариантов. Убедив разные политические силы поговорить друг с другом в Париже, миротворцы могли бы изменить ситуацию на территории бывшей империи. В частном разговоре он отметил, что так поступали римляне, приглашая лидеров варваров и указывая им как вести себя достойно[40].

Парижские делегаты высказали возражения против каждого из представленных курсов: прямое военное вмешательство было рискованным и дорогостоящим; изоляция вредила населению, не участвовавшему в политических конфликтах; приглашение большевистских представителей в Париж давало им трибуну для распространения революционных идей на Западе. Вильсон поддержал путь переговор Ллойд Джорджа; министры иностранных дел Франции и Италии воздержались. Пишон предложить, выслушать французского и датского послов, которые только что вернулись из России. Послы подробно рассказали о Красном терроре — их рассказ Ллойд Джордж счёл явным преувеличением. В итоге, Верховный Совет оказался не в состоянии принять какое-либо решение[40].

Фактическое вмешательствоПравить

Ситуация не изменилась и в дальнейшем: на протяжении всей мирной конференции политика союзников в отношении России оставалась непоследовательной: недостаточно жесткой, чтобы свергнуть новый режим силой, но достаточно враждебной, чтобы убедить большевиков, что лидеры западных держав были их непримиримыми врагами. Черчилль, который неоднократно запрашивал четкую политическую линию у своего правительства, позднее вспоминал о нерешительности союзников: «Воевали ли они с Советской Россией? Конечно, нет; но они стреляли в тех советских граждан, что оказывались в их поле зрения. Они стояли как оккупанты на русской земле. Они вооружили врагов Советского правительства. Они блокировали советские порты и топили корабли. Они искренне желали и планировали падение советского строя. Но: война — никогда! вмешательство — позор!»[40]

 Мы сожалеем о русских, но они должны выяснить кто победит, борясь между собой.
— «Daily Express»
 

Основываясь на опыте Мексиканской революции, Вильсон выступил за «невмешательство и непризнание»: когда в России разберутся, кто будет ею управлять, США признают это «самоопределение» (он надеялся, что это будут не большевики). И, в отличии от британских делегатов, президент США выступал за сохранение территориальной целостности бывшей Российской империи — за единственным исключением, созданием Польши. Он не поддерживал украинский национализм и стойко сопротивлялся признанию независимости Прибалтийских государств[40].

Политическая теория, однако, столкнулась о реальность — в которой союзники фактически уже вмешались в Гражданскую войну. И постепенно операция, начавшаяся как противостояние германской угрозе, перешла в нечто большее: так к концу 1918 года на территории бывшей российской империи находилось более 180 000 солдат Антанты и сразу несколько белых армий получали деньги и оружие от союзников. В общественном мнении начал появляться образ «крестового похода против большевизма» — одновременно набирать популярность и левый лозунг «Руки прочь от России!». Ллойд Джордж говорил своему кабинету, что — если они не будут осторожны — они начнут распространять большевизм, пытаясь подавить его: так перспектива отправки в Россию была чрезвычайно непопулярна как среди британских, так и среди американских солдат — усиливая опасность неповиновения. Мятеж французского Черноморского флота показал перспективы дальнейшей войны с большевиками. Целая серия малореальных планов похода на Россию, разработанная маршалом Фошем — и предполагавшая использование поляков, финнов, чехословаков, румын, греков и даже русских военнопленных в Германии для свержения большевиков — столкнулась как с сильной оппозиции со стороны англичан и американцев, так и с нежеланием «акторов» участвовать в столь авантюрных замыслах[40].

Перспектива нести всё новые и новые многомиллионные расходы — не имея ясных целей — привела к тому, что фактически тактика Антанты свелась ко второму из вариантов Ллойд Джорджа: созданию «санитарного кордона» из нескольких относительно небольших государств для предотвращения дальнейшего распространения «большевистской заразы»[40].

Неэффективность, коррупция и банальное воровство внесли свой вклад в отсутствие успеха: мелкие чиновники за линией носили форму, предназначавшуюся для солдат на линии огня, а их жены и дочери носили юбки британских медсестер; в то время как грузовики и танки Деникина не могли двигаться на морозе, в соседних барах продавался антифриз. Хотя впоследствии большевики смогли нарисовать пропагандистскую картину, в рамках которой вся сила мирового капитализма была направлена на удушение Октябрьской революции, фактическая помощь союзников антибольшевистским силам была невелика[42].

Попытка решить «русский вопрос» всегда была связана как с различным пониманием целей, так и с взаимными подозрениями среди самих союзников. Американцы, официально выступая против вмешательства, сохранили свои войска в Сибири — чтобы противостоять японским планам. Если в 1919 году правительство Франции предпочло бы видеть восстановленную Россию (для нового сдерживания Германии), британские власти вполне устраивала перспектива коммунистической, но слабой России. Так Керзон выражал удовлетворение тем, что центральная власть потеряла контроль над Кавказом; одновременно, британские лидеры с подозрением относились к французским мотивам — полагая, что ключевым из них является возврат кредитов[42].

Принцевы острова: несостоявшиеся переговорыПравить

Вариант с переговорами так же не был окончательно отброшен: 21 января 1919 года Вильсон и Ллойд Джордж предложили Верховному Совету компромисс, согласно которому российских представителей следовало собрать вне Парижа (и Европы) — союзники остановились на Принцевых островах недалеко от Константинополя. Приглашение было отправлено по радио: ответ из Москвы был двусмысленным, но не содержал прямого отказа; представители антибольшевистских сил прислали свой отказ 16 февраля[43].

Миссия БуллитаПравить

Балканский вопросПравить

Королевство ЮгославияПравить

Состав делегацииПравить

Делегация сербов, хорватов и словенцев находилась в Париже с начала января 1919 года: она поселилась в отеле «Hotel de Beau-Site», рядом с площадью Звезды. В состав делегации, состоящей почти из ста человек, входили сербы, хорваты, словенцы, боснийцы и черногорцы; среди них были университетские профессора, профессиональные военные, бывшие депутаты Венского парламента, дипломаты из Белграда, адвокаты из Далмации, радикалы-националисты, монархисты, православные, католики и мусульмане. Многие из делегатов никогда не видели друг друга прежде, а — как подданные Сербии или Австро-Венгрии — они зачастую были на противоположных сторонах во время войны. Делегаты с Адриатического побережья — в основном словенцы и хорваты — были обеспокоены безопасностью своих границ с Италией и контролем над портами и железными дорогами региона, недавно принадлежавшего Австро-Венгрии — но были безразличны к изменениям границ на востоке. Сербы же были готовы обменять как Далмацию, так и Истрию на территории к северу и востоке от недавно созданной страны[44].

 Надеюсь, вы не собираетесь сравнивать хорватов, словенцев, далматинцев — которых столетия художественного, морального и интеллектуального общения с Австрией, Италией и Венгрией сделали чистыми «западниками» — с этими полу-цивилизованными Сербами — этими балканскими гибридами славян и турок?
— министр иностранных дел КСХС Анте Трумбич
 

Столь отличные между собой делегаты были вместе в Париже из-за популярной в XIX и начале XX века в Европе идеи, согласно которой общий язык создавал общую национальность. К 1860-м годам концепция «югославизма» охватила регион: югославскими стали учебные заведения, газеты и журналы, активно продвигавшие идею «единства южных славян». Идея создания «Югославии» была наиболее сильной среди южных славян, особенно хорватов, проживавших внутри Австро-Венгрии; в Сербии её соперником выступала идея о «национальном сербском государстве». Семидесятилетний Никола Пашич, получивший высшее образование в Цюрихе и многие годы занимавший пост премьер-министра Сербии, возглавлял парижскую делегацию — он пережил и смертные приговоры, и изгнание, и несколько заговоров, и покушения, и автомобильные катастрофы[44].

 Политики крестьянского происхождения, воспитанные в полном соответствии с балканскими традициями — такие как премьер-министр Сербии г-н Пашич — не могли испытывать такого же смущения, когда их подозревали в соучастии в убийстве национального врага, которое чувствовали бы их английские современники… 

Признание и обещанияПравить

Многие в Париже считали всю ситуацию на Балканах, ставшую поводом к началу Великой войны, крайне запутанной — общественное мнение было сфокусировано на «опасности» Балкан. Помимо крупных языковых групп, еврейские купцы в Сараево, итальянские колонии на побережье Далмации, потомки немецких поселенцев на севере и турки на юге также являлись частью балканской реальности начала XX века[44].

Государство южных славян, вобравшее в себя Сербию и южные части распавшийся Австро-Венгрии, возникло в 1919 году — до начала мирной конференции в Париже. Но именно в Париже предстояло определить территорию для нового государства — а, возможно, и разрушить его. Среди лидеров Великих держав были распространены опасения по поводу «амбициозных» и «бурных» народов, населявших Балканы: так Вильсон полагал, что было бы ошибкой давать южнославянскому государству флот. Итальянское правительство вообще предпочло бы «задушить новое государство в его колыбели»; итальянские националисты уже поспешили назвать Югославию своим новым главным врагом, роль которого пустовала после исчезновения Австро-Венгрии. Британия и Франция, хоть и неохотно, но последовали примеру Италии и отказались признавать новое королевство; США, где итальянские амбиции на Балканах у многих вызывали опасения, признали Югославию в феврале — Великобритания и Франция сделали то же в июне[k 14]. В то же время, желание самого Пашича исполнять «Корфскую декларацию», отказавшись от унитарного государства под своим контролем в пользу федерации, у многих вызывало сомнения[44].

Наследие войны — обещания, «которые так свободно раздавались в военные годы» — ограничивало свободу действий миротворцев. В 1915 году в секретном лондонском договоре[k 15] Великобритания, Франция и Россия пообещали Италии значительную часть Словении и северную часть побережья Далмации — в обмен на вступление в войну на стороне Антанты. В нечетких формулировках Сербии обещалась остальная часть Далмации, Босния и Герцеговина, а также — возможно, и часть Хорватии[45].

ЧерногорияПравить

Уже на первом своем заседании Верховный совет столкнулся с последствиями внезапного появления Югославии: делегатам предстояло решить следует ли продолжать считать Черногорию, совсем недавно «объединившуюся» с Сербией, отдельным государством. Соннино возражал против отдельного представительства[k 16]; Ллойд Джордж и Вильсон выступили за то, что выслушать обе стороны — проблема, однако, заключалась в том, кого можно было бы считать делегатом от Черногории (идея пригласить бывшего короля Николу I не нашла поддержки у президента США). Поскольку в ходе обсуждения вопроса о Черногории стало ясно, что никто в Париже не имел ни малейшего представления о состоянии дел в том регионе, вопрос было решено отложить. Вопрос формально оставался открытым и к моменту окончания мирной конференции — несмотря на все попытки Николы I привлечь внимание как к собственной персоне, так и к судьбе двухсот тысяч черногорцев[46].

Бачка и Баранья. Триест и КлагенфуртПравить

31 января лидеры югославской делегации впервые выступила перед Советом, чтобы противостоять румынским претензиям на весь приграничный регион Банат; 17 февраля они вновь были вызваны на заседание, назначенное на следующий день. В этот раз делегаты выдвинули целый ряд территориальных требований: в попытке удовлетворить всех членов разнородного коллектива, они запросили изменение шести из семи границ нового государства — только граница с Грецией устраивала югославских представителей. На западе словенские лидеры настаивали на передаче им немецкоязычного Клагенфурта, мотивируя это оборонительными соображениями — как необходимую защиту от Австрии; как альтернативу они предлагали зафиксировать старые границы между Австро-Венгрией и Италией. Пашич продвигал интересы сербов, 120 000 которых (из 4,5-миллионого населения страны) погибло во время войны: он предлагал отодвинуть границу на восток — в Болгарию — и к северу от Дуная, взяв «полосу» от венгерской территории. Среди прочего, это позволяло защитить столичный Белград, который был отделен от враждебной Австро-Венгрии только шириной реки[47].

18 февраля, во второй половине дня, серб Миленко Веснич — чья богатая и привлекательная жена дружила с миссис Вильсон — продолжил список: он включал в себя итальянский город Триест, венгерские провинции Бачка и Баранья к северу от традиционных границ Хорватии и румыноязычные части Баната. Делегаты отрицали, что просили передать Югославии неславянские области — мотивируя это тем, что довоенные переписи населения были ненадежными, поскольку австрийцы и венгры сознательно занижали численность славянского населения, а также — подавляли славянскую культуру и образование[48].

 Они что, утратили чувство меры и здравый смысл?
— друг Сетон-Уотсона
 

Правительство Югославии уже контролировало многое из того, что требовало — Боснию и Герцеговину, словенский территории области Крайна, бо́льшую часть Далмации и, конечно, Хорватию; но оно хотело большего. Делегация попросила регионы Меджимурска и Прекмурье. Поскольку у Венгрии было мало сторонников в Париже, а в самой стране назревала революция, населённые преимущественно хорватами и словенцами Меджимурска и Прекмурье были после недолгого обсуждения переданы Югославии. Судьба же Бараньи и Бачки решалась в споре с Румынией — как следствие урегулирование границ заняло гораздо больше времени[48].

 В пьянящей атмосфере 1919 года было безумием не попытаться захватывать как можно больше территории. 

По мнению МакМиллан, под «благородными словами» о спасении цивилизации, праве и чести зачастую стояли расчеты, свойственные «реальной политике»: балканские государственные деятели многократно и громко повторяли как они «восхищаются Вильсоном»; они начали говорить на языке самоопределения, справедливости и международного сотрудничества; они подавали петиции, представлявшие, по их словам, «голос народа» — и всё для того, чтобы, как и раньше, захватить побольше территории. Отсутствие точных и проверенных сведений о население Балканского полуострова позволяло использовать подложные данные. «Красивые» карты, использовавшиеся в ходе всей конференции, зачастую содержали фиктивные сведения — но именно при разделе Балкан их применение «достигло апогея». В случае с Балканами проявилось и то, что «общие слова» Вильсона было сложно применить к реальности: так, говоря что Сербия должна иметь выход к морю, президент США не уточнял, каким образом это должно произойти[48].

РумынияПравить

ПриглашениеПравить

За несколько дней до официального открытия мирной конференции в Румынию прошёл слух, что из числа малых держав на неё будут приглашены только Бельгия и Сербия. «Пришедший в ярость» премьер-министр Румынии Ионел Брэтиану вызвал послов стран Антанты и пожаловался им, что «с Румынией обращаются как с нищим, заслуживающим жалости». Он также поручил послам передать своим правительствам заявление, содержавшее (1) весьма спорное утверждение о том, что Румыния всегда была их верным союзником; (2) критику в адрес Сербии за вступление в войну лишь потому, что против неё была совершена военная агрессия; (3) неясные заявления о «лицах, которые потеряли связь с собственной страной» (политические противники Брэтиану уже прибыли в Париж); (4) предупреждение, граничившее с угрозой, о возможности для союзников «потерять всякое влияние в Румынии»; и (5) прямую угрозу «покинуть», без уточнения, что именно. Послы передали «любопытное» заявление своим правительствам, добавив от себя предупреждение, что отчуждение Румынии опасно с точки зрения борьбы с «русским большевизмом». Поскольку Великие державы намеревались пригласить Румынию и никогда не обсуждали её бойкот, вся история приобрела комический оттенок[49].

Требования: Трансильвания и БессарабияПравить

Румынские политики возлагали большие надежды на мирную конференцию: 8 января Гарольд Никольсон провел краткую встречу с двумя румынскими делегатами, которые, по их собственным словам, «стыдились» говорить о внутриполитической ситуации в Румынии, но, по выражению Никольсона, «не испытывали никакого стыда» при требовании себе большей части Венгрии (см. Трансильвания). Румынское правительство также хотела получить часть территории бывшей Российской империи — Бессарабию — которую она уже успешно оккупировала, а таже и Буковину, контролировавшуюся ранее Австро-Венгрией. Хотя столь обширные требования можно было счесть «непомерными», в реальности вытеснить румынские войска было некому: ни у России, ни у Австрии, ни у Венгрии не было военных сил, способных занять спорные регионы. Румынская делегация столкнулась с более сложной задачей в связи со своими притязаниями на Банат, поскольку данный регион также входил и в югославский список. Плодородный регион, хотя практически и не имевший промышленности, являлся ценным «призом» для обоих государств[49].

БанатПравить

31 января 1919 года как румынские, так и югославские представители предстали перед Верховным Советом. К тому моменту уже прошедшие аналогичные беседы с китайской, чешской и польской делегациями вызвала у Ллойд Джорджа ощущение «пустой траты времени» — но позиция Вильсона вынудила британского премьера принять предложение Бальфура о том, что Совету всё же следует выслушать румын и сербов: чтобы «порадовать» их. Во второй половине дня Брэтиану «театрально», по мнению Никольсона, выступил перед Советом, потребовав весь Банат. Он аргументировал свою позицию как с «легалистских» позиций (согласно секретным положениях Бухарестского договора 1916 года регион был обещан Румынии), так и апеллируя к «Четырнадцати пунктам» (всем румынам следует объединиться в едином государстве). Данные по этнологии, истории и географии региона использовались румынским лидером наравне со сведениями о потерях его страны в годы войны[49].

Сербские делегаты потребовали только западную часть Баната, используя те же аргументы — за исключением ссылки на секретное соглашение. Когда Вильсон сказал, что Соединенные Штаты хотят утвердить вопрос на основе фактов, Бальфур задал прямой вопрос: располагали ли делегаты какими-либо цифрами относительно этнической структуры региона? Югославские представители сообщили, что западная часть была преимущественно сербской, а местные немецко- и венгерскоговорящие жители, которых было немало, скорее были готовы стать гражданами Сербии, чем Румынии. Брэтиану не согласился делить Банат за субъединицы и предположил, что в Югославии уже и так достаточно меньшинств, чтобы добавлять ещё[49].

1 февраля Брэтиану представил уже полный список требований Румынии; союзники согласились на Бессарабию и Буковину — возврат территории большевистским правительствам не входила в их планы. Проблема Трансильвании была сложнее и её было решено отложить до составления мирного договора с Венгрией. Румынский премьер предупредил, что Великим державам стоит поторопиться пока дела в его стране окончательно не вышли из-под контроля[50]:

 Румыния нуждалась в моральной поддержке союзников, если она хотела остаться тем, кем она была до сих пор, — пунктом сбора для антибольшевистских сил Европы. 

Популярный в Париже — «большевистский» — аргумент являлся в случае с Румынией, расположившейся между большевистской Россией и революционной Венгрией, вполне действенным: как и угрозы Брэтиану подать в отставку и позволить большевикам захватить Румынию, если ему не будет передан Банат[50].

Первая комиссияПравить

Верховный Совет счел требования румынских представителей чрезмерными, а их споры с югославскими коллегами — утомительными. Так Брэтиану жаловался, что некоторые из членов совета спали во время его выступления. В итоге миротворцы активно поддержали рекомендацию Ллойд Джорджа передать рассмотрение вопроса подкомитету из экспертов — для «справедливого урегулирования». Британский премьер «оптимистично» добавил, что после установления «истины» Совету будет несложно принять окончательно решение. Вильсон согласился с оговоркой, что сами эксперты не должны рассматривать дело в политической плоскости — не уточнив, что он подразумевал под термином «политическая». Клемансо практически не участвовал в дискуссии, и только Орландо попытался настоять на незамедлительном установлении границ[51].

Таким образом, будущее Баната — наряду с другими территориями в южной Европе — было передано специальной территориальной комиссии; она стала первой из шести аналогичных и со временем получила мандат на рассмотрение всех спорных границ Югославии — кроме итальянской, которую, по настоятельным просьбам Италии, оставили в компетенции самого Верховного Совета[51].

 Как велика цена ошибки! Карта — карандаш — калька. И все же моей смелости не всегда хватало, чтобы преодолеть мысли о людях, которых наши маленькие ошибки включали или исключали [из новых стран], о счастье нескольких тысяч человек.
— Никольсон
 

Поскольку Верховный Совет не объяснил, что есть «справедливое урегулирование», эксперты имели разным мнения по данные вопросу. Означало ли это обеспечение государственных границ, которые легко было бы защитить в случае агрессии? Нужно ли было сохранять железнодорожные сети и торговые маршруты внутри одного территориального образования? В конце концов эксперты достигли консенсуса в том, что они попытаются построить границы по национальному признаку. Одновременно интересы собственных стран не были окончательно отброшены экспертами: так итальянские представители использовали все формальные поводы, чтобы заблокировать югославские требования — а затем «потрясли» своих американских коллег, намекнув, что они могут согласиться с некоторыми из пунктов в обмен на принятие претензий Италии в Адриатике[51].

Королева Мария ЭдинбургскаяПравить

Уже во время работы комиссия румынские войска продолжили продвижение в Венгрию и Болгарию — за пределы линии, установленной при перемирии; армейские части накапливались и на северной границы Баната; одновременно власти в Бухаресте выдвигали обвинения в том, что сербы убивают мирных румынских жителей. В начале марта румынская делегация получила подкрепление: в Париж прибыла «яркая и влиятельная» королева Румынии Мария Эдинбургская, одним из любовников которой был зять Брэтиану. Мария сразу начала активно лоббировать интересы своей страны, встречаясь с наиболее влиятельными лидерами[k 17] — ей удалось произвести впечатление на большинство из них. Главной неудачей Марии стал Вильсон: она шокировала его при первой же встрече своим детальным повествованием «о любви» — врач Грейсон писал позже, что «никогда не слышал, чтобы хоть одна женщина говорила о таких вещах. Честно говоря, я не знал, куда мне деться от смущения». Опоздав на обед с президентом, королева Мария только усилила первое впечатление: «Каждое мгновение, что мы ждали… отрезало кусочек от Румынии»[51].

Результаты: Воеводина и ТрансильванияПравить

18 марта румынская комиссия дала рекомендации по Банату: западную треть следовало передать Югославии, а оставшуюся часть — Румынии. Американские эксперты, обеспокоенные этническими вопросами, настаивали на том, чтобы преимущественно венгерская территория возле города Сегед осталась за Венгрией. 21 июня, несмотря на «страстные» протесты румынских представителей, Верховный Совет принял все рекомендации. Югославские войска, отказавшись эвакуироваться с одного из островов на Дунае, создали осенью 1919 года напряженность в отношениях между государствами — только в 1923 году обе страны окончательно согласились соблюдать новую границу[52].

Румыния удвоила как свой размер, так и численности населения. Однако, новая линия на карте не смогла решить всех этнических проблем: в Румынии осталось почти 60 000 сербов, а в Югославии — 74 000 румын и почти 400 000 венгров (см. Воеводина). Положение меньшинств было непростым — к ним зачастую относились как «мигрантам», хотя их предки проживали в данной местности веками. Правительство как Румынии, так и Югославии проводило политику ассимиляции[52].

Болгария. Нёйиский договорПравить

Болгария, вступившая в Первую мировую войну на стороне Центральных держав в 1915 году, упоминалась ещё при рассмотрения вопроса о Банате: американские дипломаты предложили сделать её частью сложной цепочки территориальных сделок. Если Румыния получит большую часть Баната, но вернет Болгарии часть территории, захваченной в 1913 году — а Болгария, в свою очередь, передасть часть своей территории Югославии, то последней будет проще отказать от претензий на Банат. Идея ни к чему не привела, поскольку никто из её потенциальных участников не был настроен на компромисс[53].

Болгары и самоопределениеПравить

Принцип самоопределения работал на пользу болгарской дипломатии, поскольку болгароговорящие жители были в большинстве по крайней мере в двух областях за пределами самой Болгарии — в южной Добрудже, вдоль западного побережья Черного моря, и в западной Фракии, на побережье Эгейского моря. Существовали данные, что болгары были в большинстве и во многих частях Македонии, контролировавшихся Югославией, но установить это достоверно было чрезвычайно сложно: наличие как православних, так и мусульманских жителей, говоривших по болгарски, только дополнительно усложняло картину[53].

Если в 1870-х годах — когда болгары, проживавшие под властью Османской империи с XIV века, наконец восстали — массовые репрессии в их адрес со стороны Стамбула обеспечили им поддержку европейского общественного мнения, то к 1919 году болгары в Западной Европе стали восприниматься не столько как жертвы, сколько как ненадежные союзники и просто бандиты. Две Балканские войны только усилили эти настроения — хотя в самой Болгарии возвращение территориальных потерь многими воспринималось как «национальная идея» (наряду с мечтой о «золотом X веке», когда Болгария простиралась Адриатики на западе до Черного моря на востоке). Владение Македонией также дало бы болгарскому правительству контроль над железными дорогами, связывавшими юг Центральной Европ с Ближним Востоком[53].

Болгария стала первой из Центральных держав, пошедшей на перемирие с Антантой. Как отметил британский военный представитель летом 1919 года, «у союзников не было войск [в регионе], и, если бы началось восстание, остановить его было бы невозможно». Американский представитель в Софии счел позицию болгарских властей «своеобразной»: после перемирия они почему-то начали рассматривать себя чуть ни как одного из союзников Лондона и Парижа. Так болгарский премьер-министр — публично признавая, что его страна совершила огромную ошибку воюя на одной стороне с Германий и Австрией — утверждал, что подобный союз был навязан его стране «небольшой группой недобросовестных политиков продавшихся Германии» и что союзники, фактически, были в долгу перед Болгарией, чья просьба о перемирии запустила процесс, который закончил войну[53].

При этом уже в ходе конференции правительство Греции начало собирать войска на южной границе Болгарии — греческие власти жаловалась на болгарские преступления, включая кражу коров; когда в том же году сербы и греки заговорили о начале войны против Болгарии, только Клемансо твердо наложил вето на данный проект[53].

Перерыв в середине зимыПравить

Германский вопрос. Версальский договорПравить

Восточная ЕвропаПравить

Возрождение ПольшиПравить

ЧехословакияПравить

АвстрияПравить

ВенгрияПравить

Весна 1919Править

Совет ЧетырехПравить

Италия покидает конференциюПравить

Япония и расовое равенствоПравить

Китайский вопросПравить

Ближний Восток и СредиземноморьеПравить

ГрецияПравить

Конец Османской империи. ТурцияПравить

Независимость для арабовПравить

ПалестинаПравить

Ататюрк и конец Севрского мираПравить

Завершение конференцииПравить

Итоги конференцииПравить

Формальные итогиПравить

Конференция в Париже подготовила мирные договоры с

На конференции был одобрен устав Лиги Наций. Подготовленные договоры — вместе с соглашениями, принятыми на Вашингтонской конференции (1921—1922) — заложили основы для Версальско-Вашингтонской системы международных отношений.

РеакцияПравить

Оценки и влияниеПравить

Югославия — получившая территорию в три раза большую, чем была у довоенной Сербия, и только одно дружественное приграничное государство (Грецию) — во время Второй мировой войны «догоро заплатила» за свои успехи на конференции: ее соседи, при значительной поддержке со стороны Третьего Рейха, захватили спорные регионы, а внутри страны началась гражданская войны[54].

Румыния — утратившая по итогам Второй мировой войны Бессарабию, около половины Буковины и часть спорного региона Добруджа — по-прежнему контролирует своё ключевое приобретение 1919 года: Трансильванию[55].

ИсториографияПравить

Отражение в культуреПравить

  • Норвежский поэт Арнульф Эверланн написал стихотворение «Тысячелетний рейх»[56].
  • «Конец света» (1940) — первый роман из серии «Лэнни Бадд» за авторством Аптона Синклера, большей части второй половины которого описывает «политические махинации» и последствия Парижской мирной конференции; повествование включает в себя множество исторически достоверных событий и персонажей.
  • Первые две книги трилогии Роберта Годдарда «Широкий мир» — «Пути мира» и «Уголки земного шара» — посвящены «дипломатическим махинациям», которые, по мнению автора, составляли основу деятельности конференции.
  • «Paris 1919» (1973) — третий студийный альбом уэльского музыканта Джона Кейла, названный в честь мирной конференции; его заглавная композиция посвящена различным аспектам истории и западноевропейской культуры начала XX века.
  • Серия картин ирландского художника Уильяма Орпена: «Мирная конференция на набережной Орсе» (1919), «Подписание мира в Зеркальном зале» (1919) и «Неизвестному британскому солдату во Франции» (1927).
  • «Опасный человек: Лоуренс после Аравии» (1992) — британский телевизионный фильм Кристофер Менола, с Ральфом Файнсом в роли Лоуренса Аравийского и Александром Сиддигом в роли Эмира Фейсала; сюжет построен вокруг их борьбы за независимость арабского государства в ходе конференции.
  • «Париж, май 1919 года» (1993) — 18-й (24-й) эпизод телесериала «Хроники молодого Индианы Джонса», автором сценария которого стал Джонатан Хейлс, а режиссёром — Дэвид Хэйр; по сюжету Индиана Джонс работает переводчиком в американской делегации.

См. такжеПравить

КомментарииПравить

  1. Боевые действия в среднем лишали жизни по 250 человек в час[4].
  2. Ряд сторонников президента Вильсона полагали подобный шаг неразумным; политические противники же обвинили его в нарушении Конституции[11].
  3. «Это страшная вещь, вести великий мирный народ в войну; в самую ужасную и катастрофическую из всех войн; в войну, которая, похоже, поставила на кон само существование цивилизации» 10
  4. К 1919 году около половины людей, проживавших в регионе, могли считаться членами того или иного «национального меньшинства»[14].
  5. Так французское правительство решительно отвергло саму идею плебисцита в потерянных после Франко-прусской войны провинциях Эльзас и Лотарингия — на том основании, что голосование было бы несправедливым, поскольку Германская империя вытеснила из региона франкоговорящих жителей и завезла немецкоязычных.
  6. В 1920 году при опросе крестьянин в приграничных регионах Беларуси единственный ответ, который получили эксперты, был: «я католик» или «я православный». Аналогичная ситуация наблюдалась и в Каринтии.
  7. Это означало, как хорошо знало английское правительство, конец для его традиционного оружия, направленно на «удушение» вражеской экономики путем блокады портов.
  8. Позже, когда отношения между Францией и США заметно испортились, наследница рода Мюрат потребовала у правительства вернуть свой особняк, арендованный Францией, но формально продолжавший принадлежать ей.
  9. Так многие сувенирные перочинные ножи с гравировкой «Фош» и «Победа!», продававшиеся во Франции в 1919 году, были изготовлены на германских фабриках.
  10. Однажды Клемансо спросил «кто такой Пишон?», и получив ответ «ваш министр иностранных дел», ответил «а, так и есть, я совсем забыл об этом».
  11. Наряду со многими французскими чиновниками, Пуанкаре «пришел в ярость», узнав, что проживший несколько лет в США и говоривший по-английски Клемансо согласился, что рабочим языком конференции — наряду с французским — будет и английский.
  12. О значительных пробелах в образовании премьера говорили и писали многие. «Кто такие словаки? Кажется, я не могу их разместить их на карте» — спросил он в 1916 году. Два года спустя премьер-министр Британской империи узнал от подчиненного, что Новая Зеландия находится к востоку от Австралии. В 1919 году, когда турецкие войска отступали на восток от Средиземного моря, Ллойд Джордж сообщил об их бегстве «в Мекку», а когда Керзон поправил его — «в Анкару» — Ллойд Джордж ответил: «Лорд Керзон ценен тем, чтобы сообщает мне разные мелочи»[31].
  13. Австралия, как не уставал напоминать её премьер-министр Билли Хьюз, потеряла к 1918 году больше солдат, чем Соединенные Штаты 21.
  14. Отчасти в ответ на непримиримость Италии, которая стала угрожать срывом Конференции в целом.
  15. Был впервые опубликован в РСФСР вскоре после Октябрьской революции — в газете «Известия» в ноябре 1917 года.
  16. Итальянское правительство было довольны тем, как Сербия проглотила Черногорию, надеясь, что новый горный регион — веками автономно существовавший как «христианский остров» в «османском море» — создаст много проблем Белграду.
  17. Перед встречей с Вильсоном она спросила Бальфура, следует ли ей больше говорить о своих недавних парижских покупках или о Лиге Наций. «Начните с Лиги Наций, а заканчивайте розовой сорочкой. Если бы вы разговаривали с мистером Ллойд Джорджем, вы могли бы сразу начать с розовой сорочки!»

ПримечанияПравить

  1. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. xxv—xxvii.
  2. MacMillan, 2003, pp. 58—59.
  3. MacMillan, 2003, pp. xxv—xxvii, 19—20.
  4. Anne Dumenil, ‘Les combattants’, in Audoin-Rouzeau and Becker, Encyclopédie de la Grande Guerre, p. 323.
  5. Buelens, Geert. Last Man Standing: Endgame, 1918 // Everything to nothing : the poetry of the Great War, revolution and the transformation of Europe. — London: Verso Books, 2016. — 392 с. — ISBN 9781784781491. — ISBN 1784781495.
  6. MacMillan, 2003, pp. xxvi—xxviii.
  7. 1 2 MacMillan, 2003, pp. xxvii—xxix.
  8. Gerwarth, 2019.
  9. MacMillan, 2003, pp. xxviii—xxxi, 21—22.
  10. MacMillan, 2003, pp. xxviii—xxxi, 36—37.
  11. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 3—4.
  12. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 4—11.
  13. MacMillan, 2003, pp. 4—11, 37.
  14. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 11—13.
  15. MacMillan, 2003, pp. 11—13, 58.
  16. MacMillan, 2003, p. 33.
  17. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 13—16.
  18. MacMillan, 2003, pp. 13—16, 19—20.
  19. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 20—23.
  20. MacMillan, 2003, pp. 20—23, 28.
  21. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 23—25.
  22. MacMillan, 2003, pp. 23—25, 28.
  23. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 26—28.
  24. MacMillan, 2003, pp. 26—28, 31—32.
  25. MacMillan, 2003, p. 32.
  26. MacMillan, 2003, p. 66.
  27. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 28—31.
  28. MacMillan, 2003, pp. 28—34, 56.
  29. MacMillan, 2003, pp. 32—35.
  30. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 36—41.
  31. MacMillan, 2003, pp. 42.
  32. MacMillan, 2003, pp. 36—42.
  33. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 39—43.
  34. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 42—46.
  35. 1 2 3 4 5 6 7 8 MacMillan, 2003, pp. 44—49.
  36. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 53—57.
  37. 1 2 3 4 5 6 7 MacMillan, 2003, pp. 55—59.
  38. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 MacMillan, 2003, pp. 63—70.
  39. MacMillan, 2003, pp. 41, 43, 63—70.
  40. 1 2 3 4 5 6 7 MacMillan, 2003, pp. 70—75.
  41. Коковцов В.Н. Из моего прошлого 1903—1919 г.г.. — Париж, 1933.
  42. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 75—76.
  43. MacMillan, 2003, pp. 74—77.
  44. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. 109—117.
  45. MacMillan, 2003, pp. 109—117, 122, 128.
  46. MacMillan, 2003, pp. 117—120.
  47. MacMillan, 2003, pp. 109—119.
  48. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 117—124.
  49. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. 125—128.
  50. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 125—128, 132—133.
  51. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. 128—135.
  52. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 130—135.
  53. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 136—142.
  54. MacMillan, 2003, pp. 123—124.
  55. MacMillan, 2003, p. 135.
  56. Arnulf Øverland, ‘The Thousand-year Reich’. DM from the Dutch translation by Janke Klok in Buelens, Het lijf in slijk geplant, p. 585.

ЛитератураПравить

  • Штейн Б. Е. «Русский вопрос» на Парижской мирной конференции (1919—1920 гг.). М., 1949
  • Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. 1—2. М., 1957
  • Никольсон Г. Как делался мир в 1919 г. М., 1945
  • Albrecht-Carrie, Rene. Italy at the Paris Peace Conference (1938) online edition
  • Ambrosius, Lloyd E. Woodrow Wilson and the American Diplomatic Tradition: The Treaty Fight in Perspective (1990)
  • Andelman, David A. A Shattered Peace: Versailles 1919 and the Price We Pay Today (2007) popular history that stresses multiple long-term disasters caused by Treaty.
  • Bailey; Thomas A. Wilson and the Peacemakers: Combining Woodrow Wilson and the Lost Peace and Woodrow Wilson and the Great Betrayal (1947) online edition
  • Birdsall, Paul. Versailles twenty years after (1941) well balanced older account
  • Boemeke, Manfred F., et al., eds. The Treaty of Versailles: A Reassessment after 75 Years (1998). A major collection of important papers by scholars
  • Bruce, Scot David, Woodrow Wilson’s Colonial Emissary: Edward M. House and the Origins of the Mandate System, 1917—1919 (University of Nebraska Press, 2013).
  • Clements, Kendrick, A. Woodrow Wilson: World Statesman (1999)
  • Cooper, John Milton. Woodrow Wilson: A Biography (2009), scholarly biography; pp 439—532 excerpt and text search
  • Dillon, Emile Joseph. The Inside Story of the Peace Conference, (1920) online
  • Dockrill, Michael, and John Fisher. The Paris Peace Conference, 1919: Peace Without Victory? (Springer, 2016).
  • Ferguson, Niall. The Pity of War: Explaining World War One (1999), economics issues at Paris pp 395—432
  • Doumanis, Nicholas, ed. The Oxford Handbook of European History, 1914—1945 (2016) ch 9.
  • Fromkin, David. A Peace to End All Peace, The Fall of the Ottoman Empire and the Creation of the Modern Middle East, Macmillan 1989.
  • Gaddis, John Lewis. The Cold War. — London : Allen Lane, 2005. — ISBN 978-0-713-99912-9.
  • Gelfand, Lawrence Emerson. The Inquiry: American Preparations for Peace, 1917—1919 (Yale UP, 1963).
  • Ginneken, Anique H.M. van. Historical Dictionary of the League of Nations (2006)
  • Henig, Ruth. Versailles and After: 1919—1933 (2nd ed. 1995), 100 pages; brief introduction by scholar
  • Hobsbawm, E. J. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. — 2nd. — Cambridge : Cambridge University Press, 1992. — ISBN 978-0-521-43961-9.
  • Hobsbawm, E.J. The Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991. — London : Michael Joseph, 1994. — ISBN 978-0718133078.
  • Keynes, John Maynard, The Economic Consequences of the Peace (1920) famous criticism by leading economist full text online
  • Dimitri Kitsikis, Le rôle des experts à la Conférence de la Paix de 1919, Ottawa, éditions de l’université d’Ottawa, 1972.
  • Dimitri Kitsikis, Propagande et pressions en politique internationale. La Grèce et ses revendications à la Conférence de la Paix, 1919—1920, Paris, Presses universitaires de France, 1963.
  • Knock, Thomas J. To End All Wars: Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order (1995)
  • Lederer, Ivo J., ed. The Versailles Settlement—Was It Foredoomed to Failure? (1960) short excerpts from scholars online edition
  • Lentin, Antony. Guilt at Versailles: Lloyd George and the Pre-history of Appeasement (1985)
  • Lentin, Antony. Lloyd George and the Lost Peace: From Versailles to Hitler, 1919—1940 (2004)
  • Macalister-Smith, Peter, Schwietzke, Joachim: Diplomatic Conferences and Congresses. A Bibliographical Compendium of State Practice 1642 to 1919, W. Neugebauer, Graz, Feldkirch 2017, ISBN 978-3-85376-325-4.
  • McFadden, David W. Alternative Paths: Soviets and Americans, 1917–1920. — New York, NY : Oxford University Press, 1993. — ISBN 978-0-195-36115-5.
  • Mayer, Arno J. Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counterrevolution at Versailles, 1918–1919. — New York, NY : Alfred A. Knopf, 1967.
  • Nicolson, Harold. Peacemaking, 1919. — London : Faber and Faber, 2009. — ISBN 978-0-571-25604-4. Архивная копия от 30 марта 2012 на Wayback Machine
  • Paxton, Robert O., and Julie Hessler. Europe in the Twentieth Century (2011) pp 141-78
  • Marks, Sally. The Illusion of Peace: International Relations in Europe 1918—1933 (2nd ed. 2003)
  • Mayer, Arno J., Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counter-revolution at Versailles, 1918—1919 (1967) — с левых позиций
  • Newton, Douglas. British Policy and the Weimar Republic, 1918—1919 (1997). 484 pgs.
  • Pellegrino, Anthony; Dean Lee, Christopher; Alex (2012). “Historical Thinking through Classroom Simulation: 1919 Paris Peace Conference”. The Clearing House: A Journal of Educational Strategies, Issues and Ideas. 85 (4): 146—152.
  • Roberts, Priscilla. "Wilson, Europe’s Colonial Empires, and the Issue of Imperialism, " in Ross A. Kennedy, ed., A Companion to Woodrow Wilson (2013) pp: 492—517.
  • Schwabe, Klaus. Woodrow Wilson, Revolutionary Germany, and Peacemaking, 1918—1919: Missionary Diplomacy and the Realities of Power (1985) online edition
  • Sharp, Alan. The Versailles Settlement: Peacemaking after the First World War, 1919—1923 (2nd ed. 2008)
  • Sharp, Alan (2005). “The Enforcement Of The Treaty Of Versailles, 1919–1923”. Diplomacy and Statecraft. 16 (3): 423—438. DOI:10.1080/09592290500207677.
  • Naoko Shimazu (1998), Japan, Race and Equality, Routledge, ISBN 0-415-17207-1
  • Steiner, Zara. The Lights that Failed: European International History 1919—1933 (Oxford History of Modern Europe) (2007), pp 15-79; major scholarly work online at Questia
  • Trachtenberg, Marc (1979). “Reparations at the Paris Peace Conference”. The Journal of Modern History. 51 (1): 24—55. DOI:10.1086/241847. JSTOR 1877867.
  • Walworth, Arthur. Wilson and His Peacemakers: American Diplomacy at the Paris Peace Conference, 1919 (1986) 618pp online edition
  • Walworth, Arthur. Woodrow Wilson, Volume I, Volume II. — Longmans, Green, 1958.; 904pp; full scale scholarly biography; winner of Pulitzer Prize; online free; 2nd ed. 1965
  • Watson, David Robin. George Clemenceau: A Political Biography (1976) 463 pgs. online edition

СсылкиПравить