Открыть главное меню

Скорбные элегии

Логотип Викитеки
В Викитеке есть тексты по теме
Скорбные элегии
«Овидий изгнанный из Рима» (1838), Уильям Тёрнер
«Овидий в ссылке» (1915) Ион Теодореску-Сион (англ.)

«Ско́рбные эле́гии», также «Печа́льные пе́сни»[1], «Ско́рбные пе́сни»[2] или «Три́стии» (лат. Tristia) — собрание писем в пяти книгах, написанных элегическим дистихом древнеримским поэтом Овидием в последние десять лет жизни во время ссылки.[3][4] Теперь предметом творчества Овидия стал он сам и его горькая судьба — «После паденья могу лишь о нем я твердить постоянно, и содержаньем стихов сделалась участь моя» (лат. Sumque argumenta conditor ipse mei — V, 1, 9—10), а в элегиях повествуется о его страданиях и погибели в суровом краю, где он вынужден сопротивляться бедам, постоянно приковывая к этому внимание читателей.[5][6] Несмотря на то, что в них Овидий оплакивает свою незавидную участь, действительная причина ссылки в 8 году н. э. на Понт в Томис императором Августом наиболее яркого поэта Рима до сих пор остаётся загадкой.[7]

Содержание

СодержаниеПравить

Вступление и посвящение, где содержится предупреждение о той опасности, которой Овидий подвергался, вероятно были написаны в прошлом, до произошедших событий.

Первый томПравить

Первый том был написан Овидием во время следования к месту ссылки.[5] Овидий обращается к скорбящей жене, друзьям — настоящим и ложным, а также к своим предыдущим сочинениям, как например «Метаморфозы». Овидий защищает себя и своё произведение обращаясь ко многим знаменитым поэтам, которые затрагивали ту же самую тему, что и он теперь — Анакреонт, Сапфо, Гай Валерий Катулл и даже Гомер и Еврипид. Он описывает своё трудное путешествие в дальний уголок Римской империи, попутно сравнивая его со ссылками Энея и Одиссея, а также извиняется за недостатки своего произведения. Так он сравнивает своё приготовление к предстоящей ссылке с описанной в шестой книге «Илиады» (494—502) подготовкой Гектора к бою, которого родные и близкие оплакивали при жизни как уже мёртвого. При этом сам Овидий в этой драме является протагонистом, а его супруга играет роль девтерагониста. В свою очередь друзья и слуги предстают в качестве скорбного хора. Обращаясь к творчеству Еврипида, Овидий сравнивает себя, прощающегося с Римом, с Ипполитом, который расстаётся с Афинами: «Из Афин, великого города я изгнан. Прощай страна Эрехтея, прощайте вы, луга Трезена, — обитель блаженных друзей моей юности. Сегодня я приветствую вас в последний раз» (Eurip. Hipp., 1091, сл.). И здесь, как и в случае с Гектором, хор скорбящих сопровождает эту речь горестными стенаниями. Красной нитью проходит через всю ткань элегии символический драматизм разыгрываемой трагедии. Так, наполненный рыданиями и печалью дом поэта уподобляется гибнущей в огне Троей, а себя в качестве изгнанника Овидий сравнивает с героями древнегреческой мифологии, испытавшими на себе гнев Юпитера и поражёнными его молнией. Наряду с мифологическим миром сосуществует и реальный мир. Охваченный отчаянием Овидий не думает о том, что нужно готовиться в долгий путь, жена со слезами обнимает уходящего, а его дочь в это время находится далеко-далеко от Рима. Такое переплетение мифа и действительности в элегии, написанной в высоком эпико-драматическом стиле, создают особый образ жизни прославленного человека, который несмотря на свалившееся на него горе достоин увековечивания. Эта же тема находит своё отражение в стихотворениях, которые посвящены путешествию Овидия к месту ссылки. Разразившаяся на Адриатике буря с одной стороны реальна, но и несёт на себе черты эпического, как это было показано в «Одиссее» Гомера, в «Энеиде» Вергилия, а также в «Метаморфозах» самого Овидия.[5] Η. В. Вулих по этому поводу отмечала: [5]

Между небом и морем бушуют гомеровские ветры, дующие со всех сторон. Вергилиевские громады волн поднимаются к тучам и низвергаются до Тартара, а сам изгнанник, как Эней и Одиссей, обращается к морским богам с просьбами о пощаде и надеется, что у него, как у прославленных героев Гомера и Вергилия, найдутся свои боги-защитники. И эти надежды поэта, казалось бы, несбыточные, неожиданно сбываются самым чудесным образом. Услышав правду о проступке поэта по отношению к Августу, бывшем не преступлением, а только ошибкой, тучи вдруг начинают редеть и буря успокаивается.

Второй томПравить

Во втором томе, который называется «Элегия единственная»[8], Овидий взывает к Августу с мольбой прекратить его наказание, причину которого видит в «стихах и проступке» (лат. carmen et error) — причина проступка до сих пор остаётся неясной, хотя некоторыми предполагается, что Овидий что-то знал о распутной жизни дочери Августа Юлии.[9] Примечательно, что элегиях нет никаких имён, кроме Овидия и Августа, а последнему поэтом воздаются неумеренные хвалы: он называется божеством (лат. deus, numen), воздаётся похвала его миролюбию и кротости, отмечается его милостивое обращение с поверженными врагами, а также его великодушие. Таким образом Овидий пытается поставить римского принцепса в особое положение, которое не на словах, а на деле обязывает Августа явить миру свои высокие душевные качества. Однако в действительности этого не происходит. Император остаётся непоколебимым в своей жестокости к подданному, и в элегиях вслед за этим у Овидия меняется к нему отношение с благоговеющего на осуждающее. Выходит, что всемогущее божестве вместо того, чтобы проявить милосердие к несчастному должен «насытить свой гнев» (cum iam satiaverit iram — I I I , 8, 19). Овидий упрекает Августа отмечая, что благородный лев не терзает своих жертв (III, 5, 1—31), а герой гомеровской Илиады Ахилл, ранивший Телефа, вылечил его тем же самым копьём (V, 2, 14—16), и великий полководец Александр Македонский проявлял милость к побеждённому неприятелю (III, 5, 38—39). Овидий делает однозначный вывод: Август, не способный на подобное, не равен Ахиллу, льву и Александру.[5]

Остальные томаПравить

Воззвания оказались неудачными; Овидий прожил остаток своих дней среди фракийских гетов. Последние три книги «Скорбных элегий» были столь же мрачными, как и годы их автора, понимавшего, что он больше никогда не вернётся на родину[10]. Однажды Овидий даже сочинил эпитафию, обращённую к жене и ставшую частью третьей элегии третьей книги, которая в будущем украсила его статуи в Сульмоне и Констанце, созданные итальянским скульптором Гауденцио Феррари:[5]

Я здесь лежу тот певец что нежные страсти прославил
Дар мой меня погубил имя поэта Назон
Ты же мимо идущий ведь сам любил Ты
Промолви о да будет легка праху Назона земля.

Поэтическая основаПравить

Первоначально Овидий собирался завершить «Тристии» четвёртой книгой, о чём свидетельствуют глубокомысленные вступление и заключение (IV, 1, 10), где он подвёл некоторые итоги как своей поэтической творческой деятельности, так и всей его жизни в целом. Во вступительной элегии Овидий рассуждает о месте поэзии и муз, чьим верным служителем он был столько лет. Он отмечает, что находясь в ссылке не думал о славе, а занимался поиском в своих привычных многолетних занятиях средства забвения от тяжёлой действительности, а также приводит примеры того, как облегчила жизнь различным людям песня (лат. carmen), способная помочь работающему на руднике закованному в цепи рабу, как и увязающему в прибрежном песке бурлаку, тянущему за собой на канате тяжёлую лодку, как и завораживающему игрой на дудочке свои стада пастуху, как и прядущим шерсть рабыням-служанкам. А в среде мифологических героев песня помогла Ахиллу во время тоски по Брисеиде, а грустя по Евридике Орфей с помощью своей арфы вёл за собою леса и сдвигал с места целые скалы. Здесь представлена цепь сравнений, которая свойственна для всей поэзии Овидия, когда на нижней ступени находится пленный раб, полностью находящийся в руках судьбы, а верхнюю ступень занимает Орфей, обладавший великим даром покорять весь мир чарами своей волшебной музыки, как и дарить ей забвение от горя и тяжёлого труда, которое ищут рабы, бурлаки и служанки. Венцом лестницы Овидий делает самого себя, говоря, что «Муза — опора и мне, неизменно со мной пребывавший к месту изгнанья, на Понт, спутник единственный мой» (лат. Me quoque Musa levat Ponti loca iussa petentem: sola comes nostrae perstitit illa fugae…) (IV, 1, 19–20). Здесь проявляется качество настоящего поэта-любимца муз, который следуя по пути Орфея не стыдится видеть тех, кто находясь на нижних ступенях тем не менее причастен к мусической жизни и, как и он, страдают. Обращение к мифологическому помогает Овидию представить свою личную судьбу в героическом и поэтическом свете. Он отмечает, что его покровительницы музы не только не бросили своего служителя и согласились сопровождать поэта во время долгого и опасного пути, но и остались единственными союзницами, когда весь остальной мир небожителей, включая императора Августа восстал против Овидия. Причём единожды оказавшись под властью муз, поэт больше не может проститься с ними, поскольку особая сила (лат. vis) удерживает всякого, кто хоть раз соприкоснулся с ними. В первой части элегии Овидий с опорой на бытовавшие в античности представления о магической власти, которая присуща поэзии и всем музам, и чьё описание постоянно встречается у Гесиода, Архилоха, Пиндара и Платона, сосредоточивает своё внимание на трагическом противоречии между обидой, которую ему нанесли музы, и своей непоколебимой любовью к ним, подобной страсти влюблённого, избавиться от которой, несмотря на все страдания, невозможно. Как обладатель тонкого литературного вкуса Овидий неоднократно делает ссылки на классиков античной поэзии и философии. Так он сравнивает «напиток» муз с волшебным лотосом, который испробовал Одиссей, с водами Леты, приносящими забвение, а также с прикосновением своим волшебным тирсом Диониса, с вакханкой, что является отсылкой к Менаде Горация (3 кн., 25). Но если у Горация Менада с удивлением всматривается в открывшийся перед ней пейзаж горной Фракии, который является поэтическим, а не существующим в действительности, то Овидий, забыв о том, что находится в ссылке, о том, что находится в дикой земле скифов, взлетает высоко над горем и бедствиями — «сразу становится дух выше печали людской» (лат. Altior humano spiritus ille malo) (IV, 44). Находясь в изгнании, он начинает по-настоящему ощущать силу поэзии и власть муз, которая проявляется в поэтическом воображении, в фантазии, которая способна даже изгнанника в мгновение ока перенести в далекий родной и любимый Рим. Овидий мысленно переносится в родные места и видит весенние празднества в Риме (III, 12), а также имеет возможность ясно видеть римский триумф, говоря при этом, что поэтическое воображение не имеет пределов, а его мысль способна свободно подниматься в небо и совершить полёт над бескрайним земным пространством (IV, 2, 57—64). Подобно Церере в «Метаморфозах» Овидий беседует с созвездиями Большой и Малой Медведицы, а также с большим сочувствием видит страдания оставленной жены (IV, 3, 1—25). И также как взлетали высоко в небе другие герои его «Метаморфоз» — Триптолем, Медея, Персей и Дедал (III, 8, 1—10), Овидий мечтает летать по воздуху. Кроме того Овидий обращается к «Иону (англ.)» Платона (534 а), где идёт речь о том, как поэт подпадая под влияние гармонии и ритма уподобляется вакханке и впадает в состояние безумия.[5]

Культурное влияниеПравить

«Скорбные элегии» оказали существенное влияние на творчество А. С. Пушкина и О. Э. Мандельштама.

В качестве эпиграфа к книге Ильи Эренбурга «Шесть повестей о легких концах» использована фраза Haec est poenam terra reperta meam (лат. Для наказания мне этот назначен край). Тем самым Эренбург проводил параллель между выдворенным на задворки империи Овидием и самим собой, находящимся в вынужденной разлуке с родной страной.

Издания на русском языкеПравить

ПримечанияПравить

ЛитератураПравить

СсылкиПравить