Открыть главное меню

Верса́льский ми́рный догово́р (фр. Traité de Versailles, англ. Treaty of Versailles) — важнейший из серии мирных договоров, завершивших Первую мировую войну; документ, подписанный в Версале 28 июня 1919 года, положил конец состоянию войны между Германией и странами Антанты: США, Британской империей, Францией, Италией и Японией. Положения Версальского мира вырабатывались в течение полугода после Компьенского перемирия, в рамках работы Парижской мирной конференции: различные, зачастую противоречащие друг другу, цели руководителей стран-победительниц привели к длительным дебатам по основным пунктам договора — по вопросу о необходимости суда над кайзером, о численности и структуре будущей германской армии, о передаче территорий бывшей Германской империи и о сумме репараций.

Версальский мирный договор
Treaty of Versailles, English version.jpg
Версальский мирный договор
Дата подписания 28 июня 1919
 • место Версаль, Франция
Вступление в силу 10 января 1920
 • условия Ратификация Германией и четырьмя главными союзными державами
Подписали

 Германия


 Великобритания
Flag of France (1794–1815, 1830–1958).svg Франция
Flag of Italy (1861–1946).svg Италия
 США (не ратифицировали Договор)
Flag of Japan (1870–1999).svg Япония
Стороны США, Британская империя, Франция, Италия, Япония и Веймарская республика
Место хранения Франция
Языки французский, английский
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе
Логотип Викитеки Текст в Викитеке

Итоговый договор возвращал Франции Эльзас и Лотарингию, создавал «Польский коридор» и вольный город Данциг, передавал Саар под управление Лиги Наций, формировал Рейнскую демилитаризованную зону, ликвидировал германские колонии и являлся основой для проведения серии референдумов о самоопределении в спорных регионах, включая Верхнюю Силезию; он также обязывал правительство послевоенной Германии соблюдать независимость Австрии, выплачивать репарации странам-победительницам за ущерб нанесённый мировой войной и не препятствовать свободной торговле. Согласно статье 231-й, на Германию была возложена вся ответственность за развязывание войны; в дальнейшем данный пункт стал причиной многочисленных споров и конфликтов — он также активно использовался национал-социалистической пропагандой как доказательство несправедливости условий «Версальского диктата».

Договор, ставший одной из основ Версальско-Вашингтонской системы, получил крайне широкое и существенно различное освещение в мировой историографии: предметом дебатов историков и экономистов является как степень эффективности экономических мер соглашения, так и роль договора в усилении реваншистских настроениях в Германии. После многочисленных неофициальных нарушений со стороны властей Веймарской республики и изменений условий, произошедших в 1920-е и 30-е годы, документ окончательно утратил юридическую силу в 1937 году.

Содержание

ПодготовкаПравить

 
Вудро Вильсон в 1919 году

Версальский договор стал ключевым документом, подписанным в ходе Парижской мирной конференции, проходившей после окончания активных боевых действий Первой мировой войны[1][2]. См. Контекст Парижской конференции.

Наказание и предотвращениеПравить

Хотя сама конференция в Париже официально началась в январе 1919 года, только возвращение президента Вудро Вильсона из США в Париж в марте открыло период наиболее активной работы над мирным договором с Германией, который завершился к началу мая, когда условия мира были окончательно согласованы между представителями государств Антанты . Четырёхмесячная задержка между Компьенским перемирием и началом выработки мирных условий поставила перед делегатами в Париже «неловкий» вопрос о текущем соотношении сил между Антантой и Германией: если в ноябре 1918 года союзники обладали подавляющим военным преимуществом, то к маю 1919, в связи с демобилизацией, ситуация была не вполне ясна. Ответ на этот вопрос требовался для того, чтобы понять, могли ли союзники «навязать» Германии любые условия[3][4].

Германская армия — несмотря на то, что впоследствии утверждали как генералы Эрих Людендорф и Пауль Гинденбург, так и ефрейтор Адольф Гитлер — потерпела сокрушительное поражение[5][6] на поле битвы ещё до того, как правительство Германии попросило о перемирии — и до того, как старый кайзеровский режим был свергнут в самой Германии. Если в течение четырёх лет сдвиги линии фронта на Западе измерялись в метрах, то в последние месяцы и недели перед перемирием германские солдаты отступали на километры, бросая артиллерийские орудия и сдаваясь в плен. Ещё 14 августа 1918 года Людендорф сообщил кайзеру Вильгельму II, что Германской империи следует задуматься о переговорах с союзниками; к 29 сентября Людендорф уже требовал от кайзера заключения мира любой ценой[3][7].

К моменту парижской дискуссии Германия вывела свои войска как из Эльзаса и Лотарингии, так и из всей Рейнской области; у сил Антанты было три плацдарма на восточном берегу Рейна. Помимо гражданской техники — локомотивов, вагонов и грузовиков — Германия также передала союзникам большую часть своей военной техники: подводные лодки, тяжёлые артиллерийские орудия, миномёты, самолёты и 25 000 пулемётов[k 1]. Германский флот перешёл в британский порт Скапа-Флоу на Оркнейских островах. Союзники воспринимали ситуацию как капитуляцию, хотя формально, в отличие от ситуации в мае 1945 года, она объявлена не была[3][8].

Среди лидеров союзников только генерал Джон Першинг полагал, что солдатам союзникам стоит продвигаться дальше, за Рейн. Маршал Фердинанд Фош опасался жёсткого сопротивления при вводе войск на основную территорию Германии и, как следствие, крупных потерь. Британские военные хотели мира, прежде чем американские силы в Европе станут слишком многочисленными. Мысль о том, что «мрачный призрак большевистской анархии преследует солдат на фронте» также была популярна среди лидеров союзников (см. «Большевизм» на Парижской мирной конференции). При этом в результате перемирия конца 1918 года подавляющее большинство немцев никогда не испытывало поражение Германии на собственном опыте: за исключением Рейнской области, немцы не видели оккупационных войск; союзники не вошли в Берлин. В 1918 году германские солдаты шли домой строем, а толпы на улицах приветствовали их; в Берлине новый президент Фридрих Эберт приветствовал солдат словами: «Ни один враг не покорил вас!». Учредительное собрание в Веймаре завершило свои дискуссии хоровым пением «Deutschland uber Alles»[9][10].

После перемирия силы союзников начали сокращаться: если в ноябре 1918 года у Антанты насчитывалось 198 дивизий, то к июню 1919 их осталось только 39. Энтузиазма для возобновления боевых действий солдаты союзников не имели, а режим блокады германских портов, формально продолжавшийся и после перемирия, терял как свою жёсткость, так и популярность — их-за тяжёлых последствий для гражданского населения страны[11]. Американского правительство активно критиковало блокаду ещё в годы войны. При этом Фош постоянно повторял две цифры: в мире в те годы начитывалось 75 миллионов немцев и только 40 миллионов французов — французскому маршалу казалось не принципиальным, то как будет называться их страна («империя», «республика» или «конфедерация»)[3][12].

Всё это отразилось и на дискуссии членов «Большой четвёрки» о судьбе Германии: если глава французского правительства Жорж Клемансо полагал, что любые уступки будут истолкованы как «проявления слабости» союзников, то Вильсон и премьер-министр Британской империи Дэвид Ллойд Джордж были более склонны беспокоиться о внутриполитической ситуации в Германии, которая «скатывалась в далее к анархии и большевизму», «размножая [большевистскую] заразу по всей Европе»[3][10].

Поставки продовольствия в Германию шли медленно — во многом в связи с нехваткой тоннажа торгового флота, а также и в связи с позицией британских властей (в частности, адмиралтейства), в руках которых находились продовольственные запасы. Союзники настаивали на том, чтобы Германия предоставила свои суда, которые всю войну провели в немецких портах — германское правительство, под влиянием состоятельных судовладельцев, тянуло время, опасаясь, что суда не вернутся в порты приписки. Правительство Германии также надеялось оплачивать свои гуманитарные закупки с помощью займа со стороны Соединённых Штатов, что вызвало недоумение в Конгрессе США, ставшем республиканским после выборов в ноябре 1918 года. Когда же власти Германии согласились использовать свои золотые запасы для оплаты, это встревожило уже французских делегатов, которые видели в немецком золоте источник для будущих репараций. Только после «жарких» дебатов в Верховном Совете — благодаря активности Ллойд Джорджа, пытавшегося убедить своих коллег, что Германия находится на грани голода — французские представители неохотно уступили. В итоге, к концу марта 1919 года в германские порты были доставлены первые грузы с продовольствием[3][13][14].

Задержка в выработке условий мира оказала влияние и на отношения между членами Антанты: к весне 1919 года стало общеизвестно, что у союзников были разные взгляды на то, что нужно было делать с побеждённой Германией. (И германские делегаты, находившиеся в Берлине, и простые немцы внимательно изучали прессу союзников.) Упрощённая картина, которую рисовали СМИ, выглядела как «мстительные французы» стоят на пути у «всепрощающих американцев» (а британцы занимают промежуточную позицию). Подобная трактовка оказала влияние и на последующую историографию Версальского договора[3][15] .

Все участники дискуссии в Париже согласились с тем, что Эльзас и Лотарингия должны снова отойти Франции — с 1914 года это была самая обсуждавшаяся во Франции цель войны[k 2]. Все согласились с тем, что ущерб, нанесённый Бельгии и северу Франции, необходимо было компенсировать. Все согласились и с тем, что Германия как государство и немцы как его граждане заслуживали наказания: Вильсон, который во время войны настаивал, что германская агрессия стала результатом действий правящих классов немецкого общества («сил империализма»), в 1919 году был на грани того, что обвинить в развязывании войны немецкий народ в целом. Все согласились с тем, что необходимы превентивные меры, чтобы Германия не втянула Европу в новую войну[3][17][18].

 
Приблизительная территория, перешедшая под контроль Германской империи и Австро-Венгрии по Брест-Литовскому договору (март 1918)

Почти все в Париже в 1919 году считали, что Германия начала войну: сомнения стали появляться позже . Кайзеровское правительство также нанесло себе большой репутационный ущерб в глазах союзников двумя «жестокими» договорами, которые оно заключило в 1918 году: Бухарестский и Брест-Литовским. Германия может что угодно говорить о своих целях, сказал Вильсон в апреле 1918 года, но её действия показали её реальные намерения по захвату территории; многие немецкие социалисты были согласны с подобной оценкой договорённостей в Бресте. По мнению профессора Маргарет МакМиллан, религиозно-этический мотив — «наказание нечестивых» — также присутствовал в словах и действиях как Ллойд Джорджа, так и Вильсона — хотя они оба верили и в возможность для Германии «искупить грехи»[3][19][20].

В то время как по общему вопросу о «наказании, репарациях и предотвращении» был достигнут консенсус, детали будущего мирного договора вызывали разногласия. Суд над кайзером и его главными советниками по обвинению в военных преступлениях, размер и структура репарационных выплат, пенсии для вдов и сирот погибших союзных солдат, размер будущих вооружённых сил Германии, масштаб её территориальных потерь, сама справедливость наказания Веймарской республики за деяния Кайзеровской Германии — всё это было частью дискуссий в Париже: как между делегатами разных стран, так и внутри самих делегаций. Вопросы были взаимосвязаны: можно ли было ожидать от Германии, потерявшей значительную часть территории, выплаты крупных репараций? Год 1919 существенно отличался от времён Венского конгресса и тем, что популярны были «демократические принципы»: «никаких аннексий и никакого наказания»; самоопределение, а не насильственное установление границ. Одновременно, одним из ключевых элементов новой, «тотальной», войны являлась необходимость «демонизации врага» во время конфликта — что значительно затрудняло переговоры с ним после окончания боевых действий[21][22].

 
Император Вильгельм II в 1902 году

В декабре 1918 года британская широкая общественность хотела повесить кайзера — четыре месяца спустя у неё уже не было уверенности в правильности такого решения. И судьба кайзера стала первым вопросом в повестке дня парижских делегатов[21].

 [Вильгельм II] полностью разрушил свою страну и себя. Я считаю его величайшим преступником, известным тем, что он погрузил мир в эту ужасную войну, которая длилась более 4 лет…
— король Георг V, двоюродный брат Вильгельма II; ноябрь 1918
 

Суд над КайзеромПравить

В конце войны, когда его армии «таяли», Вильгельм II в последний раз произнес несколько «хвастливых» суждений о собственной смерти вместе с солдатами — после чего перебрался в нейтральную Голландию, где в 1919 году проживал в замке недалеко от Утрехта. В 1914 году и ранее кайзер регулярно давал понять мировому сообществу, что это «его Германия», «его армия» и «его флот». Ллойд Джордж, чья коалиция после всеобщих выборов в Британии[en] заняла 523 из 707 мест в парламенте — к раздражению многих своих коллег, включая Уинстона Черчилля — «в шутку» придумывал детальные планы публичного суда над кайзером в Лондоне или в Дуврском замке, с последующей ссылкой бывшего монарха на Фолклендские острова[21][23].

Глава министерства иностранных дел Италии Сидней Соннино — в начале войны поддерживавший, а затем расторгший, договор Италии с Центральными державами (см. Италия в Первой мировой войне) — неоднократно высказывал свои возражения против публичного суда, опасаясь создать прецедент. Клемансо не разделял сомнений своего итальянского коллеги. Американский президент не имел твёрдых убеждений по данному вопросу: неоднократно выступая с критикой германского милитаризма, символом которого являлся кайзер, Вильсон всё же не был уверен в персональной ответственности Вильгельма. Хотя уничтожение культурных ценностей и объявление неограниченной подводной войны были в числе обвинений для потенциального судебного разбирательства, одновременно, американские эксперты во главе с Робертом Лансингом были обеспокоены формальной стороной подобного «беспрецедентного» судебного преследования[21][24].

В итоге Вильсон высказался в Совете Четырёх, что делегатам стоит отказаться от эмоций и что бывшего кайзера лучше «оставить наедине со своим позором» — поскольку даже Карл I, «величайший лжец в истории», стал героем, когда поэты после казни превратили его в мученика. Компромиссом стало формальное обвинение Вильгельма в «величайшем преступлении против международной морали и неприкосновенности договоров» (п. 227) — и организация особых военных трибуналов для рядовых немецких военных преступников с требованием к новому правительству Германии выдать их[21][25].

 
Британские солдаты, ослепленные в ходе газовой атаки во время битвы на Лисе (апрель 1918)

Когда Нидерланды отказались выдать бывшего кайзера, представители союзников посчитали вопрос закрытым. 25 июня, незадолго до подписания Версальского договора, Совет Четырёх в последний раз обсудил данную проблему, в «юмористическом ключе». На вопрос Ллойд Джорджа о том, на какой остров можно было бы сослать кайзера «после суда», Вильсон заметил: «Пожалуйста, только не отправляйте его на Бермуды. Я хочу поехать туда сам!». В итоге Вильгельм II дожил до 1941 года и умер незадолго до вторжения Третьего Рейха на территорию СССР: бывший кайзер писал мемуары и активно боролся против «международного еврейского заговора», который, как он полагал, был ответственен как за развязывание Первой мировой войны, так и за его собственное свержение с трона[21].

Союзники отказались и от попыток судить рядовых немецких военных преступников. Они составили список имен (более 2000 человек), включавший Гинденбурга и Людендорфа, и передали его правительству Германии — которое учредило специальный суд. Из нескольких сотен лиц, указанных в списке под суд в итоге попали двенадцать человек; большинство было оправдано, а несколько офицеров подводных лодок, которые отдали приказ потопить спасательные шлюпки с ранеными, получили по четыре года тюрьмы; офицеры сбежали из тюрьмы через несколько недель и никогда не были найдены[21][26].

 
«Программа мира» из Четырнадцати пунктов Вильсона

Военные пункты договораПравить

Военные пункты договора, которые Совет Четырёх начал рассматривать ещё до перерыва в середине зимы, сразу показали, что иметь дело с Германией как страной было значительно сложнее, чем обсуждать судьбу её бывшего лидера. Большинство людей уже в 1919 году было согласно с тем, что сам милитаризм и значительные вооруженные силы (особенно германские) опасны для поддержания мира в Европе: книги, утверждающие, что именно гонка вооружений вызвала Великую войну, уже начали выходить из печати. В одном из своих «Четырнадцати пунктов» Вильсон прямо говорил о сокращении вооружений «до предельного минимума, совместимого с государственной безопасностью»[27][28].

Сухопутные войскаПравить

Ллойд Джордж, осознававший, что в те годы призывная армия была крайне непопулярна в Британии, с энтузиазмом поддержал данный принцип — как в отношении Германии, так и её бывших союзников. Антанта также (безуспешно) пыталась убедить и малые страны Европы — Чехословакию, Польшу и Грецию — сократить свои вооруженные силы[27].

Конкретная численность новой германской армии вызывала вопросы, поскольку правительство Германии всё же должно было иметь возможность подавить восстание внутри страны. Большевистская угроза с Востока также не исчезала, а новые государства Центральной Европы скорее «боролись за выживание», чем выполняли функцию «санитарного кордона». Кроме того, их правительства не проявляли никаких признаков готовности к совместной работе: «Напротив, они показывают все худшие качества, к которым мы привыкли в балканских государствах». «Организованность», которая — как считали в те годы — была свойственна немцам оставляла надежду на Германию как на барьер на пути у сторонников Владимира Ленина и Льва Троцкого. Несмотря на это Фош опасался оставлять в руках германского правительства сколь либо значимые вооруженные силы, предлагая ограничить немецкую армию численностью в 100 000 человек. Именно Фош настоял на том, чтобы в соглашении о перемирии от ноября 1918 года на германскую армию были наложены тяжелые ограничения[27][29].

 
Маршал Фош в 1919 году

Президент Вильсон находил Фоша — имевшего в тот период высокую репутацию как в армейской среде, так и во французском обществе — «воплощением французской мстительности и слепоты». Клемансо, который знал Фоша многие годы, всегда проявлял двойственные чувства к маршалу: отмечая военные таланты Фоша и его готовность сражаться, Клемансо говорил и о том, что во время войны ему нужно было видеть Фоша практически каждый день — «чтобы он не наделал глупостей». Религиозность Фоша также не находила понимания у Клемансо, известного своими антиклерикальными настроениями; Клемансо не сделал Фоша официальным делегатом на мирной конференции и Фош присутствовал на заседаниях Совета только по приглашению[27].

 Оставьте людям их кумиров, они должны их иметь.
— Клемансо о Фоше
 

Однажды, когда состояние перемирия подошло к дате своего очередного ежемесячного подтверждения, Фош попытался выставить Германии новые условия. 12 февраля 1919 года, после долгих дебатов, Верховный Совет пришел к компромиссу: перемирие должно было быть продлено на неопределенный срок, без каких-либо существенных изменений — а сам Фош был назначен главой комитета по разработке военных условий мирного договора. 3 марта комитет предложил Совету свой проект решения: небольшая германская армия без генерального штаба, танков и самолётов. Фош настаивал на незамедлительном принятии своего предложения по сокращению армии Германии до 140 000 призывников, которые будут служить только один год: профессиональная армия, по мнению Фоша, могла стать ядром для быстрого развёртывания более многочисленных вооруженных сил[27].

Во время заседания Ллойд Джордж отвел Клемансо в сторону и убедил его отказаться от идеи призывной немецкой армии: Фош был поставлен перед фактом только на следующем заседании; его «яростные» протесты не подействовали на Клемансо, который уже согласился на сокращении германской армии до 100 000 кадровых солдат. Окончательное принятие решение было отложено до возвращения Вильсона. В итоге Германия осталась скорее с полицейскими силами, чем с армией: со ста тысячами человек в сухопутных войсках и с военно-морским флотом из 15 000 — без военно-воздушных сил, танков, бронированных машин, тяжелых орудий, дирижаблей и подводных лодок[30].

 
Солдаты Рейхсвера участвуют в подавлении рабочих волнений в Саксонии (октябрь 1923)

Большая часть имеющихся у неё запасов оружия и все укрепления к западу от Рейна — а также и вдоль его восточного берега — должны были быть уничтожены. Только нескольким германским фабрикам разрешалось производить военные материалы и боеприпасы, а любой импорт военного снаряжения был запрещен. Численность гражданских чиновников и полиции должна была оставаться на довоенном уровне, а частным обществам — туристическим клубам, ассоциациям ветеранов и иным подобным организациям — не разрешалось проводить какую-либо военную подготовку среди своих членов. В средних школах и университетах Германии студенты больше не являлись курсантами. Все условия должны были выполняться самим немецким правительством — под надзором специальной международной контрольной комиссии[30].

Военно-морские силы и береговые укрепления. ГельголандПравить

Детали военных ограничений обсуждались уже после возвращения Вильсона. Так британское адмиралтейство стремилось уничтожить Кильский канал, который связывал Балтику и Северное море и, таким образом, позволял Германии перебрасывать свои крупные корабли минуя Копенгаген. Передача канала датчанам была исключена, поскольку они не проявили энтузиазма к потенциальному источнику будущих проблем. Американцы же возражали против передачи канала под международный контроль, опасаясь создавать прецедент для Панамского канала. Компромисс, который и вошел в итоговый договор, просто фиксировал разрешения свободного прохода по каналу для кораблей и судов всех стран, которые находились в состоянии мира с Германией[31].

Британское предложение разрушить укрепления вдоль всего побережья Германии также вызвали вопросы у американской делегации: так Лансинг недоумевал «почему Германии не должно быть позволено защищать свои собственные берега»? Ллойд Джордж предложил решение: оборонительные укрепления были приемлемы, а наступательные — нет. В конце концов, все немецкие береговые укрепления были классифицированы как оборонительные — за исключением тех, которые действительно беспокоили британское адмиралтейство[31].

 
Остров Гельголанд в 1918 году

В Северном море были два небольших острова — Гельголанд и Дюне (Düne) — которые англичане передали Германии в 1890 году в обмен на Занзибар. С появлением самолётов, подводных лодок и дальнобойных орудий — и началом англо-германской морской гонки вооружений — «бесполезные клочки земли» превратились в «грозную военно-морскую базу». Британское адмиралтейство предложило просто забрать их. Французские делегаты были готовы поддержать только разрушение укреплений и гавани. На заседании Совета дошло до обсуждения судьбы волнорезов, за которыми в случае шторма могли укрыться и мирные рыбаки. Поскольку, по словам британских военных, рыбаки могли легко найти себе укрытие и в естественных портах, волнорезы были уничтожены: в 1930-х годах национал-социалисты восстановили как волнорезы, так и укрепления; после Второй мировой войны их снова взорвали[32].

Когда обсуждения коснулось судьбы германских подводных лодок, английские и американские делегации были единодушны в желании полностью от них избавиться. На этот раз возражения последовали со стороны Франции и Италии: представители Италии хотели поучаствовать в прибыли от металлолома, а французский флот хотел получить десять подводных лодок; остальные были уничтожены[32].

 
Линкор «Баден» (1916)

То что получило название «морское сражение в Париже» произошло позже: при попытке раздела надводных кораблей Германии. Первоначально ни американские, ни британские адмиралы не хотели видеть германские корабли в составе своих флотов по причине разнотипности вооружения и оборудования — и, как следствие, сложностей в эксплуатации. Вильсон считал «глупым» уничтожать совершенно новые корабли, хотя Ллойд Джорджу скорее понравилась идея их церемониального затопления посреди Атлантики. Французские и итальянские делегаты возражали: Франция потратила все свои ресурсы на победу в войне на суше и понесла потери на море, которые не могли быть восполнены в ближайшей перспективе. Разделить корабли между странами Антанты казалось разумным французским адмиралам. Японские представители неуверенно сообщили, что могли бы забрать несколько германский дредноутов[33].

В связи с разгоравшимся англо-американским соперничеством на море вопрос приобрёл остроту. Ряд представителей Британии были твёрдо убеждены в необходимости для их страны доминировать как в мировых океанах, так и в мировой торговле. Расширение американского флота вызывало у них тревогу; они также не понимали зачем США нужен столь крупный флот, если американские лидеры действительно верили в действенность Лиги Наций как гаранта «мира во всём мире». В итоге, американские лидеры пообещали изменить свою кораблестроительную программу, финансирование которой и так не находило поддержки в Конгрессе[33].

Территориальные вопросыПравить

Не только численность армии, но и сама территория Германии — по мнению всех миротворцев — должна была сократиться. Конкретные цифры и регионы, однако, вызывали разногласия. Польские делегаты требовали передать их стране Верхнюю Силезиюеё угольными месторождениями) и порт Данциг. Литовские представители требовали передать им порт Мемель[27]. У Франции, Бельгии, Чехословакии и Дании также были свои территориальные требования.

 
Результаты референдума в Шлезвиге (1920)

Дания: Шлезвиг-ГольштейнПравить

Границы новой Германии на северо-западе были урегулированы относительно легко: нейтральная Дания претендовала на северную часть региона Шлезвиг-Гольштейн. Смешанное население из немецко- и датскоязычных жителей — и крайне запутанный правовой статус[k 3] — делало проблему данной пары герцогств непростой. Правительство Дании просило Конференцию принять решение как можно скорее: крах старого режима породил в регионе революционные советы, а датскоязычные жители были лишены возможности проводить собрания, окна их домов разбивали, а коров — конфисковывали[34].

Принцип самоопределения наций помог избежать дискуссии о многочисленных документах, подписанных за многие предшествовавшие века. Верховный совет передал вопрос на рассмотрение комитета, который также рассматривал и претензии Бельгии: комитет выступил с предложением о плебисците. Уже после подписания Версальского договора, в феврале 1920 года, международная комиссия наблюдала за голосованием всех мужчин и женщин старше двадцати лет, проживавших в регионе. Результаты отразили языковые различия: северная часть проголосовала за присоединение к Дании, а южная — к Германии. Граница была проведена по результатам голосования и остается такой по сей день. Кроме того, район Мореснет и два немецкоязычных округа Эйпен и Мальмеди, перешли под контроль бельгийской временной администрации; в 1925 году данные территории были включены в Бельгию[34][35].

 
Приблизительные границы Рейнской области

Франция: Рейн и СаарПравить

Установление границ Германии на западе стало непростой проблемой; именно обеспечение послевоенной безопасности Франции стало ключевым вопросом Версальского договора. Потребность Франции в компенсации за потери в годы войны и попытка обезопасить себя от нового вторжения — которые старалось обеспечить как гражданское, так и военное руководство — столкнулась с принципом самоопределения. Конференция пробудила и многовековые страхи британского правительства перед сильной Францией, доминирующей на европейском континенте[36][37].

На северной оконечности Эльзаса находились богатые угольные месторождения региона Саар. Франция остро нуждалась в угле, поскольку её собственные месторождения были значительно разрушены в годы войны. И Клемансо сразу после перемирия напомнил британскому послу, что Великобритания однажды (в конце Наполеоновских войн) уже рассматривала вопрос о передачи Саара Франции. Премьер-министр надеялся таким образом стереть «горькое воспоминание о Ватерлоо»[38][39].

Саар был лишь небольшой частью значительной территории на западном берегу Рейна: Клемансо утверждал, что Рейнскую область следует вывести из-под контроля правительства в Берлине, чтобы обеспечить будущую безопасность Франции — по его мнению «Рейн был естественной границей Галлии и Германии». Клемансо предлагал создать независимое государство, чей нейтралитет был бы гарантирован союзниками, как это уже было сделано Бельгией. Данный вопрос воспринимался Клемансо как ключевой: он был готов пойти на компромисс по многим другим требованиям Франции, если была бы достигнута его главная цель — безопасность. В частности он даже был готов пойти на ограниченное экономическое сотрудничество с Германией — и даже на снижение размера будущих репараций[36][40].

Если Клемансо воспринимал мирный договор как «пакетное соглашение», в котором военные, гражданские и экономические вопросы были тесно переплетены (будущая безопасность вытекала как из территориальных, так и из военных и экономических вопросов мирного договора), то Фош, мысливший в военных категориях, прямо настаивал на передаче Франции территорий вдоль всего Рейна (или создании в регионе союза независимых государств)[38][41].

 Германия впредь должна быть лишена… всего суверенитета над территориями левом берегу [Рейна], то есть всех возможностей для быстрого вторжения… в Бельгию и Люксембург…
— из меморандума Фоша от января 1919
 

Французские войска составляли большинство оккупационных сил в Рейнской области и многие французские командиры разделяли взгляды Фоша: включая и маршала Анри Петена. Так генерал Шарль Манжен, полагал что со времени Рейнланд («Прусское Порейнье») станет символом «бессмертной Франции, которая снова возродится как великая нация»; Манжен, чья военная карьера прошла в основном во французских колониях, видел в местных жителях «туземцев», которых можно было «сделать французами» с помощью концертов, фестивалей и, разумеется, «твёрдой рукой» (см. ассимиляция). Французские власти были готовы и на экономические уступки для жителей региона — в частности, они уже освободили их от продолжавшейся продовольственной блокады основной территории Германии[38].

В течение нескольких первых месяцев 1919 года казалось, что подобная тактика имела успех: сепаратистские настроения стали популярны среди преимущественно католических рейнландцев. Так обер-бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр «заигрывал с сепаратизмом», но уже к весне 1919 года пришёл к выводу, что это было безнадежное дело: сепаратисты оставались лишь небольшим меньшинством среди местного населения. В итоге, идея создания из реки новой «границы свободы» не получила достаточной поддержки на местах[38][42].

 
Сторонники независимости «Рейнской республики» (ноябрь 1923)

За передачу Франции прямого контроля над Рейнской областью высказался и французский президент Раймон Пуанкаре — его мнение получило значительную поддержку среди французов. В СМИ появились многочисленные публикации, согласно которым «Рейн всегда был границей между западной цивилизацией и чем-то более темным, более примитивным»; многие газеты писали, что Франция была обязана «цивилизовать» Рейнскую область, в которой располагалась столица империи Карла Великого; жители Рейна «в действительности были французами в своих генах и сердцах» — подобное суждение мотивировалось любовью рейнландцев «к хорошему вину, радостям жизни», а также — их католицизмом[38][40].

Французские чиновники строили многочисленные схемы будущего устройства региона: постоянная оккупация союзными войсками, таможенный союз с Францией и так далее. Некоторые из них заходили в своих планах и далее, полагая необходимым разделение Германии на княжества: так «уничтожить работу Бисмарка» предлагал в последние дни войны французский МИД в своём официальном меморандуме. Американские делегаты не разделяли подход своих французских коллег, полагая, что такой международный институт как Лига Наций, а не территории Рейнской области, обеспечит будущую безопасность Франции. Ллойд Джордж не имел определённого мнений: он опасался создания «новых Эльзаса и Лотарингии»[36][37].

В своих рассуждения Фош часто повторял, что его идеи поддерживает и политическое руководство Франции; при этом точные планы Клемансо никогда не станут известны: когда всего через несколько лет после заключения Версальского договора МИД Франции попыталось подготовить краткую историю переговоров о Рейнской области, оно не смогло обнаружить в своих архивах ни одного документа по данной теме. Сам Клемансо ещё при жизни сжёг большую часть своего архива. Известно только, что в первые месяцы мирной конференции Клемансо проявлял заинтересованность Лигой Наций и молчал о Рейнской области. Он напрямую не затрагивал этот вопрос в своих разговорах с Вильсоном до временного возвращения последнего в Соединенные Штаты. По выражению Ллойд Джорджа, не блиставшего знанием географии[k 4], «старый тигр [прозвище Клемансо] хочет, чтобы медведь-гризли вернулся в свои Скалистые горы, прежде чем тигр начнет рвать немецкую свинью!»[38][40]

 
«Вахта на Рейне» (У. Ротенштейн, 1919)

25 февраля Андре Тардьё наконец представил официальное заявление Франции по Рейнской области, которое он составил по указанию Клемансо: меморандум содержал требования о том, чтобы западные границы Германии проходили по Рейну, а союзные войска заняли плацдармы на восточном берегу реки на постоянной основе. Тардье настаивал, что правительство Франции не желало аннексии какой-либо части Рейнской области, но он не сообщил кем и как она должна была управляться[38][40].

 Мы расценили это как прямое и бесчестное предательство одного из основополагающих принципов, за который союзники боролись в годы войны и который они выдвинули перед своим народом...
— Ллойд Джордж
 

С более реалистичных позиций Ллойд Джордж отметил, что попытка разделить Германию не сработает в долгосрочной перспективе: «между тем она вызовет бесконечные трения и может спровоцировать ещё одну войну». Вильсон, находившийся в тот период в США, был столь же тверд: «Этого не будет», поскольку «аннексия данной территории даст повод для ненависти и усилит на всей территории Германии готовность возобновить войну». Президент приказал своему ключевому советнику, полковнику Хаузу, не предпринимать в его отсутствии никаких самостоятельных действий по Рейнской области — Вильсон предполагал решить проблему лично[38][40].

В попытке прийти к компромиссу Ллойд Джордж, Клемансо и Хауз создали секретный комитет — за несколько дней до того, как корабль Вильсона вновь пришвартовался в Европе. На секретных заседаниях Тардье мог уже открыто выступать за независимое Рейнское государство: «Франция никогда не будет довольна, если не будет защищена от повторения 1914 года». По его мнению, Франция имела право на то, чтобы в случае новой войны, боевые действия происходили не на французской земле. Личным секретарь британского премьера Филипп Керр ответил ему, что Британия не видит возможности ни для отделения Рейнской области от Германии, ни для постоянного размещения там своих войск — поскольку и британское общественное мнение, и правительства доминионов выступали против этого. Одновременно, Керр заверил Тардье, что британские вооруженные силы вновь придут на помощь Франции, если Германия нападет на неё. Тардье указал своему коллеге, что они, вероятно, не успеют прибыть вовремя[k 5]. Американский представитель преимущественно молчал и переговоры не приблизили компромисс. К тому моменту, когда Вильсон должен был вернуться в Париж, был достигнут значительный прогресс в военных пунктах договора — но границы Германии, включая Рейнскую область, были далеки от окончательного урегулирования, а сложный вопрос о репарациях, тесно связанный с новыми границами, оказался в тупике[45].

 
Французские солдаты в Руре (1923)

Когда вечером 13 марта корабль Вильсона вновь прибыл в Брест, Хауз уже был там и передал президенту черновик договора. Если сам полковник полагал, что он просто проинформировал американского лидера, миссис Вильсон, которая с неприязнью относилась к влиятельному советнику своего мужа, заявила, что президент был ошарашен: «он предпринимал сверхчеловеческие попытки, чтобы контролировать себя». По словам жены, Вильсон воскликнул, что «Хауз отдал всё, что я выиграл до того, как мы уехали из Парижа». Фрэнсис Грейсон, племянница Вильсона, позже добавила, что президент «с ужасом» обнаружил, что Хауз не только согласился на создание независимой Рейнской республики, но и преуменьшил значение Лиги Наций — удалив упоминания о ней из текста договора. Сегодня известно, что Хауз не сделал ни того, ни другого — он, скорее, переоценил своё знание намерений президента — но противники Хауза были рады поддержать данную версию[46][42].

Хотя Вильсон и Хауз продолжили свои регулярные встречи, по Парижу начали ходить слухи, что у советника больше нет доверия «хозяина» — что, в свою очередь, повлияло на весь дальнейший ход мирных переговоров. Ллойд Джордж полагал, что основной конфликт возник позже — в апреле, когда он сам, Клемансо и Хауз встречались в апартаментах последнего в отеле «Крильон». Хауз пытался сгладить спор между Вильсоном и представителями Италии по поводу статуса Адриатики. Неожиданно для всех президент вошел к комнату — и понял, что нечто происходит у него за спиной[46][42].

Тот черновик, что Хауз предположительно передал Вильсону в Бресте, был предварительным «военно-экономическим договором», который оставлял сложные вопросы о границах и репарациях на будущее. Вильсон полагал, что никакой договор не должен быть утверждён, пока не был составлен и подписан устав Лиги Наций. Только под давлением Ллойд Джорджа он согласился с принятым без него решением о численности будущей немецкой армии [46]. Дальнейшее обсуждение проблемы стало причиной одного из самых масштабных кризисов всей Парижской конференции .

Польша: Силезия и ДанцигПравить

К моменту начала Парижской мирной конференции ситуация в польскоязычных регионах Центральной Европы, ранее относившихся к разным сторонам конфликта (Германской империи и Австро-Венгрии, с одной стороны, и Российской империи, с другой), была крайне сложной. Многим казалось, что многолетняя активность польских эмигрантов, революционеров, художников и интеллектуалов по восстановлению Польши как независимого государства могла, наконец, принести плоды. При этом сразу несколько групп претендовали на статус нового польского правительства: крупнейшими были Польский национальный комитет (польск. Komitet Narodowy Polski), основанный в Лозанне и находившийся в 1919 году в Париже, и Временный государственный Совет, созданный в 1917 году немецкой администрацией в Варшаве. Во главе первого стоял публицист Роман Дмовский; второй возглавлял революционер и военный Юзеф Пилсудский; обе структуры имели свои вооружённые силы (см. Голубая армия)[47][48].

Значительным политическим влиянием обладал и «самый известный поляк» того времени, пианист Игнаций Падеревский, выступавший в американском Белом доме; сторонники Падеревского полагали, что именно он был инициатором внесения «польского вопроса» (п. 13) в Четырнадцать пунктов Вильсона. Каждая из групп по-своему видела как границы будущей Польши, так и её государственное устройство, включая судьбу многочисленных меньшинств. Об антисемитизме и несговорчивости, свойственных всем основным участникам, было известно в Париже[47][28][49].

Польская делегацияПравить

Когда французские представители, поддерживавшие Дмовского, попытались добиться признания его Национального комитета единственным представителем польского народа, их английские и американские коллеги предложили более умеренный вариант: они призвали Дмовского создать коалицию с Пилсудским, а Падеревского — выступить в качестве посредника. В декабре 1918 года британцы устроили возвращение Падеревского на корабле HMS «Condor» в Варшаву, где он встретился с Пилсудским: лидеры договорились, что Пилсудский, уже разоруживший немецкие части в городе, станет главой государства и главнокомандующим вооруженными силами, а Падеревский займёт пост премьер-министра во главе коалиционного правительства, состоявшего в основном из экспертов; кроме того, по настоянию Пилсудского было условлено, что Падеревский и Дмовский станут официальными польскими делегатами в Париже[50][48][51].

Падеревский был еще в Варшаве, когда открылась конференция — так что только Дмовский был доступен, чтобы выступить в январе от имени Польши перед Верховным Советом. Пилсудский же из Варшавы направил Совету просьбу о срочной поставки оружия и боеприпасов для десяти тысяч своих солдат; французские представители в ответ предложили переправить армию под командованием генерала Галлера (Халлера), составленную во Франции из польских эмигрантов и военнопленных, в Варшаву. Поскольку наиболее удобным путём был занятый германской армией Данциг — а сама армия Халлера находилась на стороне Дмовского — подобный шаг мог, по мнению США и Великобритании, привести к началу гражданской войны. Когда немецкие власти узнали об идее переправки дополнительных войск, они также начали активно протестовать. В итоге, войска Халлера прибыли в Польшу по суше и только в апреле[50][48].

 
Угольная шахта в Верхней Силезии (1923)

29 января Дмовского пригласили в Совет, чтобы он объяснил, что происходит в Польше — он воспользовался данной возможностью, чтобы изложить территориальные претензии Польши, как он их понимал. Дмовский сказал, что новое государство не собирается претендовать на все, что когда-то относилось к Речи Посполитой, поскольку многие части Литвы и Украины больше не имели «польского характера». С другой стороны, новая Польша, по его мнению, должна была получить значительную часть восточной Германии: он подтверждал, что большая часть региона никогда не относилась к Польше, но в нём проживало много поляков — гораздо больше, чем указывалось в германской статистике — и что, «эти поляки были одними из самых образованных и высококультурных в стране, они обладали сильным национальным чувством и являлись людьми с прогрессивными идеями». Кроме того, Польша нуждалась в угольных месторождениях Силезии и Тешина. Во время доклада Дмовского Ллойд Джордж проявлял явные признаки нетерпения, а Вильсон «рассматривал картины на стенах» зала заседаний[50] — однако впоследствии и Клемансо, и Ллойд Джордж вспоминали его речь как «выдающуюся», отдельно выделяя совершенство владения Дмовским как французским, так и английским языками[52].

Действия Пилсудского (продолжавшаяся «польская экспансия») не находили поддержи у лидеров Антанты: он ввёл польские войска на территорию Германии вокруг Познани, а также и на север (в Литву) и на юг (в Галицию). Сложность, однако, заключалась в том, как миротворцы могли остановить подобные действия: союзники могли не поставлять оружие, но их поставки не были решающими для Варшавы; они могли угрожать применением военной силы, но у них было крайне мало реальный воинских частей в Центральной Европе. Падение правительства Пилсудского, осложнившего свои отношения с Парижем требованием незамедлительной присылки 50 000 американских солдат, также могло открыть путь на запад большевикам (см. Советско-польская война). В итоге миротворцы разослали в регион предупреждающие телеграммы с выражением беспокойства и выслали ознакомительные миссии, которые должны были предоставить фактическую информацию о происходящем — в регион были отправлены и военные эксперты, включая молодого французского полковника Шарля де Голля[50][53][54].

 
Языковая ситуация в провинции Западная Пруссия по данным на 1910 год
«Польский коридор». АлленштайнПравить
Основная статья: «Польский коридор»

В феврале Верховный Совет создал специальную комиссию по польским делам — из пяти десятков комиссий Совета, данный орган провёл наибольшее количество заседаний. Перед комиссией встала практически неразрешимая задача по установлению польских границ в рамках Четырнадцати пунктов: то есть, требовалось дать Польше выход к Балтийскому морю, передав ей только польскоязычные территории Германской империи. Если преобладание поляков вокруг Вильны было очевидно, то этнический состав остальных регионов вызывал вопросы: при желании местное население можно было считать и преимущественно белорусским, и украинским, и немецким. При этом городское население было польско-еврейским или немецким (в частности, в Данциге)[55][56][28].

На востоке Германии ситуация была схожей: веками поляки продвигались на север к Балтике, а немцы — на восток. В итоге, вдоль восточных берегов Балтики городское население, в основном, говорило по-немецки; в сельской местности крупными землевладельцами были немецкоязычные «прибалтийские бароны». Восточная Пруссия также была в основном немецкоязычной и протестантской. Вскоре стало понятно, что — чтобы дать Польше выход к морю — требовалось передать под контроль нового государства сотни тысяч немцев и перерезать сухопутный путь из западной части Германии в Восточную Пруссию[55][57].

 
Польский коридор и Данциг (зелёный)

Вопросы «этнической принадлежности» в Восточной Европе были столь же условны как и в других частях мира: составляли ли польскоязычные протестанты отдельную этническую группы, следовало ли разделять литовцев и поляков на два отдельных народа? Отвечая на эти вопросы британские и американские эксперты пришли к согласию, что лингвистическим границам следует отдать предпочтение, но что, одновременно, следует передать Польше контроль над ценными ресурсами и железными дорогами региона. Их французские и итальянские коллеги заняли аналогичную позицию, хотя и стремились помимо этого создать для Польши такие границы, которые можно было бы легко защитить в случае нападения Германии или России — даже если это означало бы включение в состав населения Польши «неполяков». Японские представители мало высказывались по данному вопросу[50][58].

Комиссия подготовила свой первый доклад о границе между Польшей и Германией, которая должна была стать частью Версальского мирного договора, через несколько дней после возвращения Вильсона из США. Согласно ему Польша получала доступ к Балтийскому морю благодаря «длинному рукаву», который простирался на север — вдоль Вислы. Этот «Польский коридор» делал Восточную Пруссию эксклавом новой Германии и «отдавал» почти два миллиона немцев под власть Варшавы. Только в регионе компактного проживания польскоязычных протестантов вокруг Ольштына (Алленштайна) предполагалось провести плебисцит. (В 1920 году голоса разделились как 363 000 к 8 000 и Алленштайн стал частью германской Восточной Пруссии.)[50][57]

Данциг и МариенвердерПравить
Основная статья: Вольный город Данциг

Верховный Совет рассмотрел отчет специальной комиссии по польским вопросам 19 марта: Ллойд Джордж посчитал рекомендации, в целом, удачными — но выразил озабоченность передачей Польше порта Данциг и района Мариенвердер. По мнению премьер-министра, передача столь явно «немецких» территорий создавала опасность для будущего всей Польши, порождая «новые Эльзас и Лотарингию». Узнав о такой позиции британца, Дмовский — разделявший популярную в те годы точку зрения о существовании в мире «зловещих капиталистических сил, противостоящих сильной Польше» — в частном разговоре «откровенно» назвал Ллойд Джорджа «еврейским агентом». Современные исследователи полагали, что Ллойд Джордж скорее слабо верил в то, что Польша вообще выживет как независимая страна[k 6][60][57].

 
Копия пограничного знака, которым была отмечена граница между Польшей и Гданьском
 Польша является историческим провалом и всегда будет провалом, и в этом Договоре мы пытаемся отменить вердикт истории.
— член британского военного кабинета Ян Смэтс[61]
 

В рамках меморандума из Фонтенбло  Ллойд Джордж предложил сделать Данциг «свободным городом»; Клемансо был не согласен, апеллируя к страданиям, перенесенным местным населением под властью Германской империи. Вильсон мало высказывался по вопросу — МакМиллан полагала, что он увязывал решение по Данцигу с ситуацией в италоязычном Фиуме. Позже британский и американский лидеры встретились в частном порядке и решили, что Данциг должен стать независимым городом и что в Мариенвердере пройдёт референдум. 1 апреля они уговорили и Клемансо, «обнадёжив» его тем, что по мере того как укрепятся экономические связи Данцига с Польшей, его жители, «подобно подсолнухам», сами повернутся к Варшаве — чего сам Клемансо ожидал от жителей Саара. Узнав о планах миротворцев, польская делегация «пришла в ярость»; Падеревский, по словам Клемансо, расплакался — Вильсон отнёс это к «высокой чувствительности» артиста[60][62].

В итоге «Польский коридор» значительно сократился в размере: когда в Мариенвердере был проведен плебисцит, его население подавляющим большинством голосов проголосовало за присоединение к Веймарской республике, что оставило одну из железнодорожных линий, соединявших Варшаву и Данциг, под германским контролем. Сам порт Данциг стал «вольным городом» под эгидой Лиги Наций — он находился в таможенном союзе с Польшей; подобная передача управление немецкоязычной территорией международной организации позволила, с формальной точки зрения, не нарушить принципы, изложенные в «Четырнадцати пунктах»[63]. Согласно условиям мира, Польша и Германия должны были подписать отдельный договор, в рамках которого Польше гарантировались возможности для морской торговли: от доступа к докам до использования телефонной инфраструктуры. И «коридор», и порт являлись причиной многолетних споров между правительствами двух стран: в сентябре 1939 году Данциг стал одним из первых городов, захваченных Третьи Рейхом, в рамках того, что Гитлер называл «разрывом цепей Версаля»[64][65].

 
Языковая ситуация в провинции Силезия по данным на 1905—1906 годы
Верхняя СилезияПравить

Следующей проблемой, решавшейся в Париже, стал вопрос о Верхней Силезии — регионе площадью около 11 000 квадратных километров на юге предполагаемой польско-германской границы. Индустриальный регион, с угольными шахтами и металлургическими заводами, предполагалось передать Польше на том основании, что около 65 % его жителей говорили по-польски. Немецкие власти составили ноту протеста, поскольку силезские шахты производили четверть всего годового объема угля Германии, а также — 81 % цинка и 34 % свинца. Правительство Германии утверждало также, что был нарушен и принцип самоопределения, поскольку население Верхней Силезии был немецким и чешским — а местные поляки, на диалект которых сильно повлиял немецкий язык, никогда не проявляли ни малейшего интереса к делу возрождения Польши. Кроме того, именно немецкая промышленность и немецкий капитал были ответственны за процветание региона. Польша же имела достаточно угля, а Германия — с потерей Саара — оказалась в крайне сложном положении: «Германия не сможет существовать без Верхней Силезии; Польше она не нужна». Если Германия утратит Верхнюю Силезию, заключила германская нота, она не сможет выполнить другие свои обязательства по договору, включая и выплату репараций[66].

 
В ожидании подведения итогов плебисцита (Оппельн, 1921)

30 мая Ллойд Джордж обсудил проблему и выводу комиссии, работавшей под руководством Жюля Камбона, с издателем Джорджем Ридделем, указав на угрозу для репарационных платежей; на следующий день он созвал ключевых членов своего кабинета министров на экстренное заседание и 1 июня получил формальное разрешение попросить Совет изменить условия мира, касавшиеся Верхней Силезии — провести в ней плебисцит. Коллеги Ллойда Джорджа в Совете не были готовы к изменению того, что они так долго согласовывали: 3 июня Клемансо выступил категорически против идеи референдума. Вильсон согласился с ним, полагая что результаты будут необъективны, поскольку крупные землевладельцы и капиталисты регионы были немцами. В ответ Ллойд Джордж предложил ввести войска Антанты для наблюдения за голосованием: «Лучше отправить американское или английское подразделение в Верхнюю Силезию, чем двинуть армию на Берлин». Вильсон постепенно стал соглашаться с идеей референдума; Клемансо последовал за американским лидером. Падеревский безрезультатно протестовал[66][67].

Организация плебисцита заняла несколько месяцем: отчасти потому, что ситуация в Верхней Силезии резко ухудшилась, когда поляки восстали против немецкой администрации; отчасти потому, что у союзников были проблемы с поиском необходимых войск. Также существовали и разногласия по деталям: имели ли право голосовать те жители, кто недавно покинул регион? В марте 1921 года голосование, наконец, состоялось: жители севера и запада региона выбрали Веймарскую республику, а южане — Польшу; центр, чья промышленность и стала причиной конфликта, разделился почти поровну. В конечном итоге вопрос был передан в Лигу Наций, где четыре нейтральные державы — Бельгия, Китай, Испания и Бразилия — провели линию границы, которая оставила 70 % территории за Веймарской республикой, но передала большую часть промышленных предприятий Польше. В 1922 году Германия и Польша завершили «крайне конфронтационный» период, подписав один из самых многостраничных договоров в истории международных отношений: они договорились как об экономическом и политическом сотрудничестве, так и защите меньшинств в регионе[66][68].

КолонииПравить

 
Мандатные территории Лиги Наций
Мандатные территорииПравить

В Париже странам Антанты удалось договориться, что по условиям мирного договора Германия лишалась всех своих колоний, которые позднее перешли под управление ключевых держав-победительниц — на основе системы мандатов Лиги Наций[69]. В Африке Танганьика стала подмандатной территорией Великобритании, район Руанда-Урунди — подмандатной территорией Бельгии, «Треугольник Кионга» (Юго-Восточная Африка) был передан Португалии. Кроме того, Великобритания и Франция разделили территории Того и Камеруна, а ЮАС получил мандат над Юго-Западной Африкой. В Тихом океане в качестве подмандатных территорий к Японии отошли принадлежавшие Германской империи острова севернее экватора, а к Австралийскому Союзу — Германская Новая Гвинея; Новая Зеландия получила контроль над островами, образующими Западное Самоа. Германия также отказывалась от всех концессий и привилегий в Китае, от прав консульской юрисдикции и от любого вида собственности в Сиаме; Германия разрывала все договора и соглашения с Либерией; новое германское правительство обязывалось признать протекторат Франции над Марокко и протекторат Великобритании над Египтом[70][71].

«Шаньдунский вопрос»Править
Основная статья: «Шаньдунский вопрос»

30 апреля 1919 года делегаты Парижской конференции отвергли все претензии китайской делегации — и районы, захваченные осенью 1914 года у Германской империи Японией и Британией были сохранены под контролем японских властей. В ответ в Китае началось «Движение 4 мая», под влиянием которого Веллингтон Ку отказался подписывать в Париже мирный договор; в сентябре китайское правительство объявило о прекращении состояния войны с Германией. После подписания в 1921 году Китаем и Германией сепаратного мирного договора, урегулирование «Шаньдунского вопроса» взяли на себя США. В ходе Вашингтонской конференции правительство Японии, 4 февраля 1922 года, подписало соглашение о возвращении Китаю как территории бывшей германской колонии, так и железной дороги Циндао-Цзинань; взамен японские граждане получили в Шаньдуне особые права[72][73].

 
Руины на месте города Ипр (1919)

РепарацииПравить

Проблема репараций, стоявшая перед миротворцами в Париже была, одновременно, очень простой и предельно сложной. Простоту проблемы сформулировал Ллойд Джордж, сказав, что «кто-то должен был заплатить [за разрушения Великой войны]. Если Германия не была в состоянии платить, это означало, что британский налогоплательщик должен был заплатить.» Сложность была в «составлении счета» и выяснении того, сколько Германия в действительности могла заплатить. Само упоминание репараций в будущем договоре вызвало разногласия в Совете: компенсация «ущерба» упоминалась в соглашении о прекращении огня, но в нём не уточнялось, что именно следовало считать «ущербом». В результате было не ясно, являлись ли репарации просто компенсацией ущерба от войны или маскировали собой классическую контрибуцию, налагавшуюся на проигравшую сторону по окончанию многочисленных войн XVIII—XIX веков[74][75]?

 
Одна из разрушенных французских деревень (Мёз, 1918)
 Вопрос о репарациях вызвал больше сложностей, раздоров, тяжелых чувств и задержек в ходе Парижской мирной конференции, чем любой другой пункт [Версальского] договора.
— американский банкир Томас В. Ламонт
 

Представители Нового Света заняли «высокую моральную позицию»: они ничего не хотели для себя, но ожидали, что европейцы вернут деньги, которые американское правительство и банки одолжили им во время войны. Для европейцев репарации были как способом безболезненно погасить свои долги, так и возможностью для восстановления народного хозяйства. Франция понесла самый крупный прямой ущерб, поскольку север страны (зона «Zone Rouge») был в значительной степени разрушен; Бельгия — пострадала больше других стран в процентном отношении; Великобритания потратила больше всех денег[74][76][77].

СуммаПравить

Вопрос о германских финансовых возможностях был ключевым: если цифра будет «неподъемной» для страны, то экономика Германии может рухнуть, что никак не поможет британским экспортерам, надеявшимся получить прибыли на вновь открывшемся немецком рынке; если сумма будет слишком мала, германская промышленность быстро восстановится — что уже не устраивало представителей Франции. Заинтересованность всех сторон, участвовавших в обсуждении, приводила к преувеличениям и усложнениям: правительства стран Антанты стремились завысить свои потери; а власти Германии — преуменьшить свои возможности[74].

Поскольку миротворцы не смогли договориться об окончательной цифре, переговоры о которой рисковали затянуться на годы, Версальский договор включал в себя лишь положение о специальной комиссии, состоявшей из представителей союзников, у которой было два года для определения размера и формы репарации. Впоследствии это привело к тому, что сами платежи стали поступать слишком поздно для отраслей, требовавших немедленного восстановления, а среди немцев стало популярно обвинение Антанты в том, что она заставила их «подписать незаполненный чек»[74][75].

Хотя по прошествии десятилетий историки и экономисты все чаще приходили к выводу, что бремя репараций было невелико — оно стало одним из ключевых символом Версальского мира. Новая веймарская демократия начала своё существование сразу с тяжелым бременем долгов, а германские национал-социалисты смогли воспользоваться «понятным» недовольством широких слоёв населения. Кроме того, экономист Джон Мейнард Кейнс помог создать упрощённую, но убедительную, картину формирования экономических условий мира, в которой «мстительный» Клемансо, «вечно колеблющийся» Ллойда Джордж и «жалкий» Вильсон, которого обманули его партнёры по переговорам (теория «февральского заговора», созданного французами и британцами в период отсутствия в Париже президента США, напоминала национал-социалистическую концепцию «удара ножом в спину»), вместе «раздавили» Германию своими требованиями . Сам Кейнс полагал, что Германия могла заплатить не более 2 миллиарда фунтов (10 миллиардов долларов)[74][37].

 
«Большая четвёрка» в зале заседаний

«Новый экономический порядок» и СШАПравить

В конечном итоге все зависело от позиции США: хотя с формальной точки зрения Британия все ещё была страной-кредитором, а общий долг Франции составлял лишь 3,5 миллиарда долларов, реальность была далека от этих цифр. Франция и Великобритания предоставили крупные займы царскому правительству Российской империи, которое не выполнило своих обязательств, а другие союзники по Антанте, такие как Италия и Румыния, не имели возможности начать погашение своих долгов. Только США, в которых за годы войны произошёл значительный экономический рост, располагали реальными средствами[74][78].

Мысль о том, что США должны использовать свои финансовые возможности для того, чтобы европейская экономика снова заработала, была в течение некоторого времени популярна и предлагалась целым рядом экспертов в различных формах. Французские делегаты поддерживали эти планы по укреплению экономического сотрудничества: так министр торговли и промышленности Франции Этьен Клементель (Étienne Clémentel) предложил свой план «нового экономического порядка», в котором организация и координация усилий сменили бы «расточительную конкуренцию» довоенного времени — координацию подобной системы предполагалось поручить «технократами», а не политикам. Согласно плану, после того как власти Германии наведут порядок в собственной стране, Германия также сможет стать частью новой мировой экономики. Схема вызвало активное противодействие со стороны американских делегатов и не получила поддержки со стороны британских; она была окончательно отклонена в апреле 1919 года. Усилия Клементеля принесли плоды только после Второй мировой войны, когда Жан Монне — помощником Клементеля в Париже — стал одним из основателей Европейского объединения угля и стали, из которого со временем возник Европейский Союз[74].

 
Карикатура «Он должен был ошибиться» от «The Detroit News»: На «европейском детском шоу» судья Вильсон с «Четырнадцатью пунктами» в руках пытается выбрать, чьи требования удовлетворить (июнь 1919)

Одновременно, в Париже британские делегаты несколько раз намекали своим американским коллегам, что были бы не против отмены хотя бы «весьма значительных» процентных платежей по своим кредитам на несколько лет. Ллойд Джордж же прямо предлагал просто отменить все долги внутри стран-союзников: казначейство в Вашингтоне и республиканский Конгресс не было согласны с таким подходом. В итоге, все сложные схемы были отброшены и миротворцы вернулись к вопросу о репарациях со стороны Германии и её бывших союзников[74][79].

Вскоре после открытия конференции Верховный совет создал комиссию по возмещению ущерба, которая должна была ответить на тесно связанные между собой вопросы: (1) сколько должны заплатить Центральные державы[k 7], (2) сколько они были в состоянии заплатить и (3) в какой форме должна была производиться оплата. Подкомитет по последнему пункту встречался редко, но два других подкомитета проводили сессии практически днём и ночью, производя многочисленные документы. К 14 февраля комиссия, на деятельность экспертов которой оказывала влияние внутренняя политика их стран, уже зашла в тупик: американские эксперты настаивали на относительно умеренной сумме, в то время как их британские и французские коллеги требовали существенно большего. Британцы требовали репараций на сумму в 24 миллиарда фунтов (120 миллиардов долларов), французы — 44 миллиарда фунтов (220 миллиардов долларов); американцы рекомендовали 4,4 миллиарда фунтов (22 миллиарда долларов)[74][75].

 Они играют с миллиардами, как дети играют с деревянными кубиками…
полковник Хауз[80][81][82]
 

Американские делегаты планировали включить в договор фиксированную сумму репараций: по мнению экспертов из Нового Света, пусть ущерб и был «огромен», его фиксация помогла бы положить конец финансовой неопределенности, которая сдерживала восстановление экономики Европы. Их европейские коллеги не были согласны, поскольку опасались как слишком низкой, так и слишком высокой цифры. Кроме того, в период подготовки Версальского договора как европейские делегаты, там и общественное мнение стан Европы были больше обеспокоены получением компенсации от Германии, нежели будущим экономическим ростом[83][75].

 
The Times: «Бои в Берлине» (6 марта 1919)

Германские облигации и пенсииПравить

Делегаты в Париже осознавали, что «шаткое» правительство в Берлине не могло предоставить им достоверную статистику — даже если бы оно того захотело. С потерей внешней торговли, экономика Германии потеряла важный источник дохода. В годы войны, по политическим причинам, налоги в Германской империи поддерживались низкими, а военные расходы оплачивались, в основном, за счет выпуска огромного количества военных облигаций и специальных банкнот: план кайзеровского правительства заключался в том, что Германия выиграет войну и сможет переложить свои расходы на побежденного противника. В последний год войны план начал реализовываться — договоры в Брест-Литовске и Бухаресте передали в Берлин контроль над масштабными ресурсами Восточной Европы; большевистское правительство в Москве и Петрограде даже успело начать выплаты золотом и нефтью[84][85][86].

В побежденной Германии 1919 года консерваторы продолжали активно протестовать против любых попыток поднять налоги или объявить дефолт по государственным облигациям; одновременно, представители левых политических сил настаивали на выделении льгот для ветеранов войны, вдов и сирот погибших солдат, а также — на субсидировании стоимости продовольствия и повышении заработной платы для рабочих. Коалиционное правительство соглашалось с обеими группами: пока дефицит бюджета к 1921 году не составил две трети от его объёма. Идея сокращать расходы или повышать налоги для выплаты репараций не находила никакой поддержки в немецком обществе[83].

 
Отгрузка оборудования как часть выплаты репараций (1920)

«Репарация» или «контрибуция»Править

Комиссия во главе с американским армейским инженером провела, вероятно, наиболее подробное исследование разрушенных войной регионов Франции и Бельгии — в январе 1919 года комиссия писала, что только на получение достоверной оценки предстоящих затрат, необходимых для устранения ущерба от войны, потребуется не менее двух лет. Цифры, приводившиеся правительствами Франции и Бельгии, не вызывали доверия у британских дипломатов — они подозревали своих союзников в недобросовестном проведении расчётов с целью завысить ущерб. Наличие беженцев, которые начали возвращаться сразу после перемирия, только усугубляло проблему[84][87].

Много разногласий существовало и по поводу того, что собственно следовало считать «ущербом». Вильсон неоднократно повторял, что он будет рассматривать только возмещение ущерба, причиненного незаконными актами во время войны — а не сами военные расходы. Его «Четырнадцать пунктов» содержали лишь часть о «восстановлении» захваченных территорий и обещание не накладывать контрибуций на проигравшую сторону. Когда германские представители подписывали перемирие, они имели ввиду именно такую программу дальнейших действий — Германия не собиралась компенсировать финансовые ресурсы, потраченные союзными правительствами на боеприпасы или на питание своих солдат. Попытки Ллойд Джорджа «стереть грань» между репарацией и контрибуцией не нашли пониманию у Вильсона[84][28].

Пенсии британским вдовам и сиротамПравить

Британские делегаты были обеспокоены перспективной того, что им удастся получить только компенсацию за потопленные корабли — а Франция получит львиную долю репараций. По мнению британцев, французское правительство понесло в годы войны значительные финансовые потери не столько от действий солдат противника, сколько от своего «обычного» неэффективного управления финансами. Британские власти также подозревали своих французских коллег в том, что те не особо старалась погасить долги перед Великобританией: так Черчилль заявлял, что «в то время как Франция двигалась к банкротству как нация, французы становились богаче как отдельные личности»[84].

Ллойд Джордж пытался уговорить Вильсона на более широкую оценку ущерба, а в конце марта 1919 года попытался угрожать ему отказом Великобритании от подписания договора. Южноафриканский делегат Ян Смэтс нашёл оригинальное решение: он указал, что при заключении перемирия, европейские союзники заявили — а американцы согласились — что Германия несет ответственность за весь ущерб, нанесенный гражданским лицам в результате её агрессии. Таким образом, возмещение должно включать в себя пособия по расставанию с семьями, а также — пенсии вдовам и сиротам солдат. Эффект от нового расчёта заключался в удвоении потенциального счета — сам Смэтс отмечал, что, если бы пенсии были исключены, Франция получила бы большую часть репараций[83].

 
Вдова с детьми побирается на улице (Англия, около 1919)

Несмотря на мнение американских экспертов, посчитавших аргументы Смэтса абсурдными, Вильсон согласился с предложением[83].

 Логика! Логика! Мне наплевать на логику. Я собираюсь включить пенсии!
— Вильсон
 

Хотя Вильсона уже в начале 1919 года начали обвинять в отступлении от собственных позиций, озвученных до подписания перемирия, впоследствии Ллойд Джорджа обвиняли значительно больше — поскольку он позволил британской общественности «мечтать» о взыскании огромных сумм с Германии. В то же время, когда представитель Австралии Уильям Хьюз впервые заговорил о многомиллионных компенсациях, Ллойд Джордж отметил, что Германия сможет собрать такую сумму только за счет расширения производства и вывоза дешевых товаров на мировые рынки[83]:

 Это означало бы, что в течение двух поколений немецкие рабочие будут нашими рабами.
— Ллойд Джордж
 

Более того, Ллойд Джордж понимал, что это нанесет ущерб как британской экономике, так и торговле. Тем не менее именно он сделал Хьюза председателем комитета, ответственного за составление предварительной оценки платежеспособности Германии. Группа, состоявшая преимущественно из сторонников «жесткой линии» в отношении немцев, предприняла некоторые попытки собрать факты о положении Германии, но преимущественно она полагалась на личные впечатления и зачастую выдавала желаемое за действительное — «в целом это был самый странный комитет, в котором мне когда-либо приходилось участвовать», писал позже канадский представитель, сэр Джордж Фостер (George Eulas Foster)[84].

 
Дэвид Ллойд Джордж в 1919 году

Колебания Ллойд ДжорджаПравить

Ллойд Джордж продолжил колебаться: с одной стороны он выступал за высокие репарации на встречах с Вильсоном и Клемансо, с другой — говорил об умеренности в своем знаменитом «Документе из Фонтенбло», составленном в конце марта. У исследователей складывалось впечатление, что иногда британский премьер прислушивался к «умеренным» экономистам Кейнсу и Монтегю, а иногда — к бывшему управляющему Банка Англии лорду Канлиффу и судье лорду Самнеру. Последняя пара, прозванная Кейнсом — который крайне неприязненно относился к своим соперникам — «небесными близнецами» (см. диоскуры) впоследствии рассматривалась как участниками конференции, так и исследователями, как два «худших человека» в Париже: «Они всегда приходят вместе и их всегда вызывают, когда необходимо совершить какой-то особенно гнусный поступок». Сам Ллойд Джордж позднее утверждал, что и он был потрясен полным отсутствием у «близнецов» здравого смысла. Однако во время подготовки Версальского договора он «лукаво» намекал американцам, что, хотя сам и предпочел бы более низкие репарации, он не мог заставить «близнецов» согласиться[83]. Сами Канлифф и Самнер полагали, что от них требовалось заключить как можно более выгодную сделку для своей страны[k 8]; и они были готовы пойти на компромисс, если бы премьер-министр отдал им такой приказ[88].

Колебания Ллойд Джорджа повредили его репутации как внутри, так и вне Британии — вызвав целый ряд проблем в отношениях с коллегами в Париже. Постепенно раздражение нерешительностью премьер-министра накопилось среди американских миротворцев, включая Вильсона. Профессор Маргарет МакМиллан полагала, что проблема заключалась в том, что и сам Ллойд Джордж не был уверен в своих желаниях — или в том, чего от него ждёт британская публика[88].

С одной стороны, Германию следовало «наказать» — в этом была и моральная составляющая, и защита интересов Британии. Но разбиравшийся в финансовых и торговых вопросах премьер одновременно понимал, что рано или поздно британцы снова смогут вести торговлю с немцам — и он не хотел уничтожать Германию экономически. А противостоять требованиям высоких репараций было, по сути, «политическим самоубийством» — поскольку общественное мнение ждало именно этого[k 9]. Идея, высказанная Вильсоном — что Ллойд Джорджу следовало поступиться политической карьерой ради «более величественного места в истории» — не нашла поддержки у британского политика. Отказаться от предвыборных обещания декабря 1918 года (см. «Coalition Coupon») — включавших в себя: «1. Накажем кайзера; 2. Сделаем так, чтобы Германия заплатила.» — означало для него дать дорогу своим политическим противникам[88][89].

Вскоре после начала дискуссии о репарациях по Лондону стали распространяться слухи, что премьер-министр отходит от своих предвыборных обещаний и всё более сближается с позицией американского президента (позднее сам Ллойд Джордж подозревал Пуанкаре в распространении данных слухов). В частности, в апреле Ллойд Джордж получил телеграмму, подписанную 370 членами британского парламента, в которой его просили оставаться верным своим предвыборным выступлениям. Премьер срочно вернулся в Лондон и 16 апреля в Палате общин «обрушился» на своих критиков с длинной речью. Он покинул трибуну под громкие аплодисменты; вернувшись в Париж, он сказал своей любовнице Фрэнсис Стивенсон, что он выиграл: «овладел Палатой, не сказав им абсолютно ничего о ходе мирной конференции»[90][91].

Давление на премьера оказывали и доминионы империи. Если канадские делегаты — как и многие другие делегаты от доминионов — заняли американскую позицию, то австралийские миротворцы стремились получить максимум. Так Хьюз считал, что возражение США против высоких репараций «беспринципно и корыстно»: он видел ситуацию так, что нейтральные Штаты получили на ранних этапах войны большую прибыль, пока Британская империя проливала кровь и тратила деньги. В итоге, без немецких денег Великобритания проиграет предстоящую конкуренцию с США за мировое экономическое превосходство[90].

В имевшихся обстоятельствах решение Ллойд Джорджа современные исследователи находили более успешным, чем могло показаться на первый взгляд . Убедив Вильсона включить в расчёт пенсии, он увеличил долю Британии (за счёт Франции и Бельгии); не упоминая фиксированную сумму, он сумел сохранить на своей стороне общественное мнение империи. Он также подстраховался и тем, что в частном разговоре призвал британских социалистов громче выступать против репараций, формируя общественный протест против слишком жесткого обращения с новой Германией[88].

Франция и отложенный расчётПравить

Министр финансов Франции Луи-Люсьен Клотц — про которого саркастичный Клемансо говорил, что тот был «единственным евреем, которого я знал, который ничего не понимал в финансах» — вызывал презрение у многих участников переговор о мире с Германией. Они отмечали узость взглядов французского чиновника, который настаивал на том, что в голодающую Германию не следовало поставлять продовольствие. Формально именно Клотц отвечал за финансовую сторону договора; при этом решения принимал сам Клемансо — Клотц был его верным и исполнительным подчинённым[90].

В частном порядке Клемансо признавал, что Франция никогда не получит того, на что надеется — и даже вёл неформальные переговоры об «умеренных» репарациях. Но — как и Ллойд Джордж — Клемансо был обязан беспокоиться об общественном мнении, а большинство французов видели ситуацию просто: Германия вторглась в Бельгию, боевые действия велись на бельгийской и французской земле, Германия должна заплатить. Традиционный взгляд, в рамках которого за войну всегда платил проигравший, также был силён: Франция выплачивала контрибуцию в 1815 году и делала это снова после 1871 года; теперь пришёл черед немцев[88].

 
Американский пропагандистский плакат «Помни о Бельгии» (1918)

Франция и Бельгия с самого начала настаивали, что требования о компенсации прямого ущерба от боевых действий должны иметь приоритет при любом распределении будущих репараций. Разрушения в Бельгии были масштабны. Индустриальный север Франции также значительно пострадал: немецкие войска отправили в Германию всё ценное оборудование и уничтожили большую часть оставшегося. Даже отступающие в 1918 году части нашли время, чтобы взорвать и затопить важнейшие угольные шахты Франции, располагавшиеся в регионе — а судя по захваченным документам, складывалось впечатление, что они намеревались нанести максимальный урон французской промышленности, чтобы избавиться от конкурента для германских фабрик и заводов. Теперь уже Клемансо планировал ослабить германскую промышленность, надеясь тем самым стимулировать французскую[90][92].

Франция и Бельгия также надеялись включить и военные расходы в окончательный «счёт». Позиция Бельгии была сильнее, поскольку Вильсон уже не раз давал понять, что он был готов принять в расчет весь ущерб от вторжения войск Германской империи в августе 1914 года. Французская позиция была явно слабее; и Клемансо — который не хотел противодействовать американским делегатам, в поддержке которых он нуждался в вопросах безопасности Франции  — решил не настаивать на включении масштабных французских военных расходов. Он осознавал, хотя и не говорил об этом публично, что существует предел того, сколько Германия сможет заплатить. Клотц же прямо признал это в своём заявлении Комиссии по иностранным делам при Французской палате депутатов: включение военных расходы привели бы к выставление такого счёта, на оплату которого нельзя было надеяться даже в самых смелых мечтах[90].

Был и ещё один фактор: французские делегаты быстро поняли, что Великобритания потратила на войну больше, чем Франция — то есть включение военных расходов увеличит британскую долю в будущих репарациях. Французские представители «незаметно» изменили свой политический курс, утверждая, что должны быть включены только прямые убытки — разрушенные города и деревни, затопленные шахты и уничтоженные железнодорожные линии (подавляющее большинство которых находилось на французской территории). Подобная методика расчёта давала бы Франции около 70 % от всех немецких платежей, а Великобританию — 20 %; остальное приходилось на Бельгию, Италию и Сербию. В ходе «интенсивных» переговоров британцы настаивали на получении 30 %, оставляя французам только 50 (оставшиеся 20 % распределялись бы между остальными державами). Потребовалось много времени — переговоры длились до 1920 года — чтобы получить окончательное соглашение: о 28 % для Великобритании и 52 % для Франции[88].

 
New York Times: «Французы принимают репарации как „незаполненный чек“» (3 апреля 1919)

Кроме того французские делегаты вскоре снизили и сумму общих требований к Германии до 8 млрд фунтов (40 млрд долларов) — то есть чуть более чем до четверти от того, что они требовали ранее. Столь значительна уступка не устроили Канлиффа, представлявшего Великобританию — он не хотел говорить ни о какой сумме менее чем в 9,4 млрд фунтов стерлингов (47 млрд долларов). Именно это разногласие стало причиной отсутствия точной цифры в итоговом тексте договора; и оно никак не вписывалось в «ярко нарисованную» Кейнсом картину переговоров, где «мстительная Франция намеревалась уничтожить Германию»[88] .

Отсутствие конкретной суммы, как написал один из американских экспертов в своем дневнике, «избавит Великобританию и Францию от их проблем с обнародованием небольшой цифры, которую они должны были получить от репараций — потому что оба премьер-министра считают, что их правительства будут свергнуты, если факты станут известны общественности». Незамедлительно Германия была обязана заплатить только 20 миллиардов марок «в золоте и товарах»; к тому времени как специальная комиссия установила в 1921 году окончательный итог — в 132 миллиарда марок (примерно 6,5 миллиарда фунтов стерлингов или 34 миллиарда долларов) — негативные эмоции в отношении Германии, особенно среди британской публики, уже заметно улеглись[88][93].

 
Французский пропагандистский плакат: «Война — национальная индустрия Пруссии» (1917)

Пункт 231: Ответственность за развязывание войныПравить

Немецкая делегация, которая прибыла в Версаль в мае , активно протестовала против решения Антанты не объявлять окончательных цифр[94]:

 Не установлено никаких ограничений [на сумму репараций], за исключением способности немецкого народа к оплате, определяемой не его уровнем жизни, а исключительно его способностью удовлетворять требования своих врагов своим трудом. Таким образом, немецкий народ будет осужден на вечный рабский труд. 

Специальная комиссия по репарациям, однако, должна была учитывать платежеспособность Германии; кроме того, категории ущерба, за которые должны были быть выплачены репарации, были четко ограничены; часть таких категорий (например, пенсии) в принципе не могли быть рассчитаны точно заранее — что, однако, не делало их «вечными»[94].

Началом раздела о репарациях в Версальском договоре стали две статьи — статьи 231 и 232 — которым в дальнейшем предстояло стать как объектом особой ненависти среди значительной части населения Германии, так и поводом для дискуссий среди бывших союзников. Статья 231 прямо возлагала на Германию и её союзников ответственность за весь ущерб, причиненный войной; статья 232 ограничивала данный ущерб — в связи с тем, что ресурсы Германии фактически являлись ограниченными. Пункт об «ответственности за развязывание войны» (п. 231) был введен в мирный договор после долгих дебатов и многочисленных изменений: он появился там в первую очередь для того, чтобы убедить англичан и французов в том, что юридическая ответственность Германии за развязывание Великой войны была чётко установлена. Непосредственным автором текста стал молодой адвокат Джон Фостер Даллес: сам он полагал, что как установил ответственность, так и успешно её ограничил; в целом он считал весь договор справедливым. Европейские союзники были довольны его формулировкой — в частности её поддержал Ллойд Джордж. Никто из участников составления Версальского мирного договора в ходе многочисленных дискуссий даже не предположил, какие последствия будут у включения в текст этих двух небольших абзацев[94].

Тупик в мартеПравить

14 марта, когда Вильсон вернулся из США в Париж, ни вопрос о возмещении ущерба, ни статус Рейнланда не были урегулированы . Президент провёл короткую личную встречу с Ллойдом Джорджем, который предположил, что военные гарантии и занимавшая его в тот момент идея туннеля под Ла-Маншем, смогут удовлетворить французских представителей. На встрече было решено заверить Францию о немедленном вступлении Великобритании и США в войну в случае нового нападения Германии — взамен от неё ожидался отказ от планов по созданию отдельного государства на Рейне. Вильсон считал, что Клемансо можно и следует «вразумить» (англ. bring around), доказав премьеру, что концепция безопасности, основанная на военно-территориальном превосходстве, морально устарела[95][96][42].

В тот же день Клемансо присоединился к встрече Вильсона и Ллойд Джорджа в отеле «Крильон»: и он снова заговорил о «страданиях Франции». Затем Клемансо, впервые услышав о военных гарантиях и ранее полагавший таковые невозможными, выразил одобрение самой идее «прототипа НАТО», но попросил время подумать. В течение двух дней он и его ближайшие советники — включая Пишона и Тардьё — размышляли над новым предложением; они не нашли времени проконсультироваться ни с кабинетом министров Франции, ни с её президентом Пуанкаре. Тардье полагал «преступным» просто отвергнуть британо-американское предложение, но всё же считал его недостаточным: в официальном ответе от 18 марта он потребовал дополнительных гарантий, включавших в себя оккупацию Рейнской области и мостов через Рейн войсками союзников в течение как минимум пяти лет и удаление немецких войск из пятидесятимильной зоны на восточном берегу реки[95][97].

Вильсон был сильно раздражен новыми требования: он сравнил переговоры с французскими делегатами с обращением со сжатым резиновым мячиком, который «вновь становится круглым», стоит тебе только «пошевелить пальцем». Раздражение президента разделил даже весьма спокойный Бальфур — полагавший, что дееспособная («сильная»[98]) Лига Наций, «к которой многие относились с плохо скрываемой насмешкой», обеспечивала бы большую безопасность Франции, нежели «манипуляции с границей на Рейна». Он также полагал, что действия французского правительства выглядят как позиция «второсортной державы, в ужасе дрожащей перед лицом своего великого восточного соседа» и надеющейся только на «переменчивые» дипломатические союзы[95][97].

 
Угольная шахта в Сааре (Крётцвальд, начало XX века)

В следующем месяце между англо-американскими представителями и их французскими коллегами возник «поток» из нот и меморандумов. Буквально каждый день Клемансо и его коллеги выступали с новыми предложениями: среди прочего, они предлагали расширить демилитаризованную зону на восточном берегу Рейна, создать инспекционную комиссию с широкими полномочиями и даже дать Франции право оккупировать Рейнскую землю, если Германия нарушил любое из положений мирного договора (от разоружения до репарационных выплат)[95][97].

И они вновь потребовали Саар — регион, где юго-западный край Рейнской области переходит в Эльзас-Лотарингию. Данный «живописный» земледельческий район XIX века, к началу XX века стал основным районом добычи угля — что сделало его крайне ценным «призом». Некоторое «неудобство» для Франции заключалось в том, что почти все 650 000 жителей Саара говорили по-немецки; и французские делегаты попробовали обратиться к «историческим» аргументам: они вспомнили, что город Саарлуис был построен Людовиком XIV; регион хоть и недолго, но относился к Франции в период Великой Французской революции; и так далее[95].

 Вы основываете свои претензии, на том, что произошло сто четыре года назад. Мы не можем перестроить [современную] Европу на основании условий, которые существовали в столь отдаленный исторический период.
— из обращения Вильсона к Клемансо[99]
 

Французская позиция становилась заметно сильнее при переходе от «исторических» к «репарационным» аргументам: поскольку все участники Парижской конференции были согласны с тем, что германская армия при отступлении намеренно уничтожила французские угольные месторождения  — и британские, и американские эксперты в частном порядке выступали за передачу Франции контроля над саарской угольной промышленностью. Клемансо же хотел простой аннексии территории региона[95][100].

 
Отель «Hotel de France et d’Angleterre» в начале XX века

ФонтенблоПравить

К концу марта Ллойд Джордж начал выражать серьезную обеспокоенность тем, как продвигается составление условий мира с Германией. Французские требования на западе и польские условия на востоке не поддерживались в Великобритании, общественное мнение которой склонялось скорее в пользу быстрого и достаточно умеренного мира. Британские военные и финансовые эксперты предупреждали премьер-министра о масштабных расходах на содержание крупных и рассредоточенных военных сил, которые продолжала нести корона. Его также беспокоили и трудовые волнения на Британских островах, и предреволюционная ситуация в Европе в целом — а 21 марта пришло известие от том, что коммунисты захватили власть в Венгрии, начав создавать государство по советской модели[101][67].

Уже на следующий день Ллойд Джордж и несколько его ближайших советников — в том числе Керр, Хэнки и фельдмаршал Генри Вильсон — взяли паузу в переговорах, чтобы провести выходные в отеле «Hotel de France et d’Angleterre», располагавшемся в популярном у отдыхающих парижском пригороде Фонтенбло. Британская компания посетила дворец и парк; после чего Ллойд Джордж вызвал свою команду в гостиную и предложил разыграть «спектакль»: в котором каждому из присутствующих отводилась роль союзника или противника Британии — по современным данным, никто не играл только за США[101][67].

Генри Вильсону достались сразу две роли. Сначала он повернул свою военную фуражку назад, чтобы сыграть немецкого офицера, который в случае жёстких условий мира «обратился бы к России и со временем помог бы восстановить закон и порядок в ней — а затем и заключил с ней союз». Затем он перевоплотился во француженку, мечтавшую о мести за «потери столь многих из мужей и сыновей». Ллойд Джордж, взявший с собой в поездку книгу Чарльза Уэбстера об истории Венского конгресса, внимательно посмотрел «спектакль»; по его окончанию он высказал свое мнение, главная мысль которого заключалась в том, что мирные условия не должны разрушить Германию. И к утру понедельника Керр напечатал окончательный вариант документа, ставшего известным как «Меморандум из Фонтенбло», который Ллойд Джордж лично представил своим коллегам по Совету Четырех. Текст призывал миротворцев заключить пусть и умеренный, но долгосрочный мир[101][67]:

 Вы можете лишить Германию ее колоний, превратить ее армию в простые полицейские силы… и всё равно, в конце концов, если она почувствует, что с ней несправедливо обошлись при заключении мира 1919 года, она найдет способ потребовать возмездия на голову своих завоевателей[101].
— из меморандума Фонтенбло
 

Ссылаясь в том числе и на опыт миротворческой деятельности после Наполеоновских войн[67], основную опасность британский премьер видел на востоке Европы:

 Самая большая опасность… заключается в том, что Германия может отдать себя большевикам и тем самым предоставить свои ресурсы, свой интеллектуальный потенциал, свою огромную организующую силу в распоряжение революционных фанатиков, мечта которых заключается в том, чтобы покорить мир силой оружия[101].
— из меморандума Фонтенбло
 

Конкретные предложения Ллойд Джорджа заключались в предоставлении Польше выхода к морю так, чтобы как можно меньше немецкоязычных граждан оказалось в новой стране ; Рейнланд должен быть демилитаризован, но остаться при этом частью Германии, которой в любой момент грозило новое восстание спартакистов. Ллойд Джордж был менее категоричен в вопросе о Сааре: возможно, Франция могла бы получить границы 1814 года или просто завладеть угольными шахтами региона. Разумеется, Германия должна была отказаться от всех своих колоний и выплатить репарации[101][67].

 
Маршал Фош, Клемансо, Ллойд Джордж, Орландо и Соннино (1919)

Вильсон одобрил почти все пункты меморандума; французские делегаты пришли в ярость. После серии саркастических замечаний, Клемансо добавил, что считает «явной иллюзией» (англ. sheer illusion) саму идею того, что Германию можно умиротворить, предложив ей умеренные условия мира. Однако, британские представители остались полны решимости проводить свою линию: в мирное время вспомнились как старое соперничество между Великобританией и Францией, так и «потенциал дружбы» с Германией, чьи 70 миллионов граждан представляли собой перспективный потенциальный рынок сбыта для британских товаров. Перспективы использовать сильную Германию, расположенную в центре Европы, в борьбе с большевизмом также не остались незамеченными[101][10].

В итоге, в краткосрочной перспективе меморандум из Фонтенбло достиг немногого. Было похоже, в частности, что Клемансо только ужесточил свою позицию в отношении Германии: он стал указывать на то, что и Британия, и Соединенные Штаты отделены от Германии морем — и требовал свой «эквивалент на суше». Клемансо подозревал, что «миролюбие» британских властей было связано с тем, что германский флот уже был обезврежен. Он повторял тезис о том, что «немцы — нация рабов, которые понимают только силовые аргументы». А 31 марта Клемансо позволил Фошу представить Совету Четырех «страстный» доклад о необходимости буферного государства на Рейне; Ллойд Джордж и Вильсон вежливо выслушали маршала, но не придали его словам значения[101][67].

 
New York Times: «„Большая четверка“ зашла в тупик в Париже» (31 марта 1919)

На членах Совета, особенно Вильсоне, начало сказываться напряжение практически непрерывных заседаний, плохой погоды и столь же «плохих» новостей: в Венгрии коммунисты продолжали контролировать ситуацию; начало казаться, что в России большевики могут победить в Гражданской войне; в Данциге немецкие власти отказывались допустить в городе польские войска. 28 марта Клемансо вновь поднял вопрос о Сааре: не получив удовлетворения своих требований, он обвинил президента США в «прогерманской» позиции и стал угрожать своей отставкой. В явной раздражении Клемансо покинул зал заседаний, «Salle de l’Horloge»; позже он сказал Анри Мордаку, что не ожидал столь стойкой оппозиции своим требованиям[102][103].

Ллойд Джордж и Орландо, которые «с ужасом» наблюдали за произошедшим, попытались сгладить ситуацию на встрече во второй половине дня — переведя всю ситуацию в шутку. В частности, когда Тардьё в очередной раз начал рассказывать о древних связях между Сааром и Францией, Орландо указал ему, что Италия — исходя из таких рассуждений — может претендовать на все земли бывшей Римской империи: что было бы неловко для «моего хорошего друга» Ллойда Джорджа. Все рассмеялись, кроме Клемансо. В итоге, Ллойд Джордж предложил компромисс: автономный Саар, угольными шахтами которого будут владеть французские предприниматели — было решено, что эксперты изучат такую возможность. Клемансо извинился и начал говорить о тёплых отношениях между Францией и Соединенными Штатами; Вильсон в ответ сделал изящный комплимент о «величию Франции». Наедине со своими близкими оба выражались друг о друге не столь любезно[104].

«Мирная конференция в кризисе»Править

В преддверии апреля в Париже пошел снег. И, хотя содержание заседаний Совета Четырех держались в строжайшей тайне, по городу начали ходить слухи о сложностях между делегатами: «Лига Наций мертва, а мирная конференция провалена», — передавал в те дни корреспондент газеты «The New York Times». «Я никогда не видела [Вильсона] таким раздраженным, и наполненным таким гневом», — писала секретарь миссис Вильсон[104].

 
Французские солдаты в Эльзасе (1919)

3 апреля Вильсон слег с сильной простудой, и полковник Хауз занял его место в Совете (что вызвало «восторг» Клемансо). Находясь в кровати, президент США попросил Грейсона договориться о том, чтобы пароход «Джордж Вашингтон», на котором он прибыл в Европу, находился в порту Бреста и был готов к отплытию: на следующий день новость о такой просьбе ожидаемо «просочилась» и угроза отплытия американского лидера вызвала сенсацию в прессе; «New York Times» вышла с заголовком «Мирная конференция в кризисе». Публично Клемансо называл действия Вильсона блефом, но в частных беседах французские представители выражали крайнюю обеспокоенность. Нападки на Вильсона во французской прессе ненадолго прекратились: цензоры сводили комментарии к минимуму, а парижская газета «Le Temps», хорошо известная своими тесными связями с французскими официальными кругами, напечатала историю о том, что Франция не намерена аннексировать какую-либо территорию, населенную немцами — полностью принимая границы 1871 года, плюс Эльзас и Лотарингию[104][105].

Увидев такую позицию в прессе, французские депутаты и сенаторы начали призывать Клемансо тверже придерживаться «законных требований» Франции; Фош начал кампанию в прессе с требованием оккупации Рейнской области, одновременно называя самого Клемансо «опасностью для Франции». Действия маршала вызвали тревогу в стране, которая ещё помнила военные перевороты XIX века (см. Термидор и установление Второй империи), и известные политики, журналисты и военные стали предупреждать Пуанкаре о том, что страна приближается к катастрофе. От президента стали требовать лично вмешаться в ход переговоров, сменив «неуступчивого» Клемансо. Узнав об этом Клемансо сам пришел в Елисейский дворец и «устроил сцену», обвинив президента в нелояльности и лжи, а также — предложив свою отставку. Хотя в конце разговора политики и пожали друг другу руки, в своем дневнике Пуанкаре оставил запись: «Короче говоря, этот разговор показал мне, что Клемансо… жесток, тщеславен, заносчив… ужасно поверхностен, глух — как физически, так и интеллектуально — неспособен рассуждать и мыслить здраво, неспособен следить за ходом дискуссии». В конце марта и начале апреля 1919 года только Ллойд Джордж продолжал говорить об успехах конференции и скором подписании мира[104][42].

Демилитаризация и оккупацияПравить

8 апреля погода в Париже стала весенней и Вильсон встал на ноги. Вопрос о статусе Саара был окончательно урегулирован через пять дней: эксперты пришли к компромиссу, согласно которому Франция получила право собственности только на шахты, а Лига Наций брала на себя управление регионом — как и в случае с Данцигом , это позволило формально не нарушать вильсоновские пункты[63]. Через пятнадцать лет предполагалось провести плебисцит, в рамках которого жители могли бы выбрать между тремя вариантами: независимостью, вхождением в состав Франции и присоединением к Германии. (В январе 1935 года референдум состоялся и 90 % проголосовавших выступили за воссоединение с Третьим Рейхом: национал-социалистическая пропаганда не упустила возможности использовать результаты голосования, чтобы напомнить о «позоре Версаля».)[104][106]

 
Карикатура: Фош дополняет вильсоновские пункты «пятнадцатым»

12 апреля Вильсон отправил Клемансо сообщение о том, что тому придется согласиться на простую демилитаризацию Рейнской области — а не на постоянную оккупацию войсками Антанты. Через два дня Клемансо позвонил Хаузу, сообщив полковнику, что готов принять американскую позицию, но ожидает несогласия с ней Фоша. В качестве альтернативы он предложил, чтобы США согласились на временную оккупацию Францией трех зон вокруг плацдармов у ключевых мостов через Рейн: французские войска эвакуируются из первой зоны на севере (плацдарм вокруг Кельна) через пять лет; из второй зоны в центре (вокруг Кобленца) через десять лет; из третьей зоны на юге (вокруг Майнца) через пятнадцать лет[107][108].

В ожидании ответа экзема на руках 78-летнего Клемансо заметно усилилась; он стал жаловаться на головокружение. Когда вечером 15 апреля Хауз сообщил ему, что Вильсон согласен на временную оккупацию, симптомы прошли: «Я больше не волнуюсь», — сказал Клемансо Мордаку. Французский лидер также пообещал Хаузу ответную услугу: все атаки французской прессы на Вильсона немедленно прекратятся. На следующий день даже те газеты, что обычно были откровенно враждебны к американскому президенту, были полны похвалы в адрес Соединённых Штатов и их лидера. Однако, теперь Ллойд Джордж был раздражен всеми теми событиями, которые произошли во время его пребывания в Лондоне: «Провокационные инциденты, — писал он многие годы спустя, — являются неизбежным следствием любой оккупации территории иностранными войсками. Раздражающее воздействие… оккупации немецких городов войсками, включая „цветные“ части, имело непосредственное отношение к жестокой вспышке патриотических настроений в Германии, которая нашла своё выражение в нацизме». В то же время, 22 апреля 1919 года он согласился с временной оккупацией[107][108].

25 апреля Клемансо выслушать яростную критику Фоша и других членов своего кабинета министров; Пуанкаре, ко всеобщему удивлению, просто попросил разъяснений по ряду деталей. По итогам заседания кабинет единогласно одобрил сделку, а 4 мая также единогласно утвердил мирные условия в целом. Фош назвал Клемансо преступником. До конца своих дней сам Клемансо полагал, что дал Франции лучшую сделку из возможных: он действительно взял от своих партнёров значительно больше, чем они изначально были готовы ему дать. При этом он не разорвал союз ни с Великобританией, ни и Соединенными Штатами; и он же связал окончание оккупации с выполнением Германией других частей договора. Однако, трудность заключалась в принуждении германских властей к выполнению достигнутых договорённостей: как скоро обнаружили преемники Клемансо, в том числе и Пуанкаре, Франция мало что могла сделать без британской и американской поддержки. В 1920-х годах такой поддержки уже не было[109] (см. Рурский конфликт).

ПодписаниеПравить

 
Проект договора

Утверждение итогового текстаПравить

В воскресенье 4 мая 1919 года Совет Четырех, после ряда небольших правок, передал в печать итоговый текст «Германского договора», который состоял из 440 статей, объединённых в 15 разделов; после этого Ллойд Джордж отправился на пикник в Фонтенбло, а остальные разъехались отдыхать. Через два дня было созвано одно из редких пленарных заседаний Парижской мирной конференции — для итогового голосования по условиям мира, которые союзники предлагали Германии. Поскольку текст не был ещё распечатан, делегатам пришлось выслушать Тардьё, который прочитал обширное резюме на французском языке; многие англоязычные слушатели успели заснуть. Генри Вильсон предположил, что подобное утверждение договора — «не читая его» — являлось беспрецедентным в истории[110][71].

Но даже при таком подходе у многих делегатов возникли возражения: португальские представители жаловались, что их страна не получит никаких репараций; их китайские коллеги не были согласны с решением «Шаньдунского вопроса» ; итальянский делегат отметил, что его коллегам, возможно, есть, что добавить к пунктам, которые были приняты Советом в их отсутствие (см. Италия покидает конференцию); маршал Фош в очередной раз призвал сделать Рейн границей между Германией и Францией[k 10]. Клемансо попытался одёрнуть Фоша, а Вильсон выразил своё удовлетворение от проделанной «величайшей» работы[110].

 
Германская делегация в Версале

Германская делегацияПравить

В то время как в Париже проходило утверждение итогового текста в Версале, в «холодном и мрачном» отеле «Des Reservoirs», немецкие делегаты — около 180 экспертов, дипломатов, секретарей и журналистов во главе с графом Ульрихом Брокдорф-Ранцау — ждали, когда к ним обратятся представители Антанты. Ещё 28 апреля они выехали из Берлина в «возбужденном и почти ненормальном настроении» — убежденные в том, что к ним отнесутся как к партнёрам; однако, приём во Франции оправдал их самые худшие опасения. В частности, французские власти специально замедлили ход их поезда, когда он шёл через районы, опустошенные войной. По прибытии их погрузили в автобусы и отправили в Версаль под конвоем; их багаж был буквально выброшен во дворе отеля; вокруг гостиницы был возведён забор — «для безопасности немцев»[110].

Руководители делегации полагали, что принцип самоопределения народов будет применён и к ним — в частности, что немецкоязычной Австрии будет разрешено присоединиться к новой Германии (см. Аншлюс); они также полагали, что в Эльзасе и Лотарингии пройдут референдумы. В отсутствии официальных контактов, слухи — а также и неформальные беседы в Берлине с полковником Артуром Конгером (Arthur Conger) и секретные встречи с профессором Эмилем Хагуенином (Émile Haguenin) — внесли свой вклад в создание подобного впечатления. Одновременно, Министерство иностранных дел Германии изучало союзническую прессу в поисках разногласий среди стран-победительниц[111][112].

 
Войска, вернувшиеся с фронта (Берлин, декабрь 1918)

Не имея серьёзных военных аргументов, германские власти использовали «призрак скорой революции» и «большевизм» для того, чтобы смягчить условия мира — документы, рассекреченные к началу XXI века, свидетельствовали, что при внутренних дискуссиях правительство Германии не восприняло данную угрозу особенно серьезно. Кроме того, ещё в ноябре 1918 года правительство создало специальное агентство, которое активно работало всю зиму, успев выпустить более 50 томов подробных исследований, карт и меморандумов, которые должны были «вооружить» немецких делегатов аргументами и контраргументами для переговоров в Париже — документы по Рейнланду, Саару и Польше были среди выпущенных изданий. В Версаль прибыли многие ящики, наполненные материалами для переговоров Антанта-Германия, которых так и не случилось: среди них был как доклад «Начал ли немецкий генеральный штаб войну?», рассматривавший политические и военные события, произошедшие до 1914 года, так и детальные данные о британских нарушениях военного и международного права во время Англо-бурской войне. Делегаты продолжили трудиться над текстами и в самом Версале[111][112].

Французская пресса регулярно сообщала «дикие» новости из Версаля: согласно им, немцы ели огромное количество апельсинов и требовали себе много сахара. За забором отеля толпа парижан ждала возможности увидеть «врага»: иногда люди выкрикивали издевательства и свистели, но в основном вели себя скорее дружелюбно. Делегаты ездили на автомобильные экскурсии по городу и гуляли в местном парке Трианон[110].

Первая встречаПравить

Спустя неделю ожидания пришел вызов на первую встречу — в отель «Trianon Palace» — где 7 мая союзники предполагали передать немецким делегатам условия мира; после этого у германской делегации выделялось две недели, чтобы представить свои комментарии в письменном виде. После серии совещаний немецкая делегация так и не решила как вести себя на первой встрече; во время передачи условий у Брокдорфа-Ранцау в кармане было сразу два текста обращения к лидерам Антанты: одно очень короткое и дипломатичное, и второе — длинное и «дерзкое». 7 мая комната отеля была переполнена: как сообщал немецкий журналист, «из представителей земных рас отсутствовали только индейцы и австралийские аборигены». Когда Брокдорф-Ранцау вошёл в зал, собравшиеся люди, после недолгого колебания, все же встали со своих мест — в обычной до 1914 года любезности. Брокдорф-Ранцау и Клемансо поприветствовали друга другу поклоном[111].

 
Отель «Trianon Palace» в начале XX века

Клемансо же и открыл заседание, сообщив, что страны Антанты подготовили условия мира, о котором их просили немецкие власти; затем он спросил, не хочет ли кто-нибудь выступить — Брокдорф-Ранцау поднял руку. Граф, чей предок многими считался биологическим отцом Людовика XIV, выбрал «длинную» речь. Хотя в его выступлении много говорилось и о примирении, неумелость переводчиков и резкий, хриплый голос самого Брокдорф-Ранцау произвели на слушателей «ужасающее» впечатление. Клемансо покраснел от гнева; Ллойд Джордж сломал нож для бумаги, который он крутил в руках; Вильсон сказал, что это была «самая бестактная речь», которую он когда-либо слышал. Только стоявшие непосредственно рядом с графом заметили, что когда он — покидая отель — остановился чтобы закурить, его губы дрожали[110].

Реакция на текстПравить

За ночь немецкие делегату успели перевести переданный им текст договора и переслать его в Берлин; прочитав его, некоторые из делегатов напились. Брокдорф-Ранцау с презрением сказал, что весь текст сводится к простой формуле: «Германия отказывается от всех претензий на свое существование» (фр. ‘L’Allemagne renonce a son existence). Когда новости достигли германской столицы, в ней началась аналогичная реакция: надежды («иллюзии») на «справедливый мир Вильсона», обещавшего «мир без победы» — существовавшие несмотря на просачивавшиеся в прессу сведения об обсуждавшихся в Париже условиях договора — развеялись[k 11][110][113].

Хотя германское правительство и сомневалось в том, что это имеет смысл, Брокдорф-Ранцау выразил официальный протест по поводу «статьи 231»  — из «чувства чести» он упорно продолжал свои атаки на пункт о «вине Германии», снова и снова возвращаясь к этому вопросу в своих развернутых нотах и меморандумах. Реакции со стороны представителей Антанты не последовало — союзники опасались начинать переговоры с германскими представителями, поскольку это могло как выявить, так и обострить имевшиеся внутри Антанты противоречия[110][114][115].

 Условия мира кажутся невероятно суровыми и унизительными, в то время как многие из них просто невозможно реализовать на практике.
— государственный секретарь США Роберт Лансинг
 

29 мая немецкая делегация составила развёрнутый комментарий к договору, пункт за пунктом разбирая его условия; ряд американских и британских экспертов счёл немецкий вариант значительно «последовательнее» союзнического; с развёрнутой критикой уже приятого текста выступил и Ян Смэтс. 1 июня в нескольких городах на Рейне, включая Висбаден, появились плакаты с призывами к независимости, напечатанные местными сепаратистами при поддержке ряда французский военных: попытки сепаратистов захватить правительственные учреждения закончились безрезультатно (см. Рейнская республика). Брокдорф-Ранцау немедленно направил решительный протест Клемансо, а на следующий день Вильсон и Ллойд Джордж показали французскому лидеру отчёты, которые они получили от своих генералов в Рейнской области — в отчётах описывались «французские интриги». Ллойд Джордж даже начал рассуждать о том, что в свете произошедшего Антанте придется «переосмыслить» всю идею пятнадцатилетней оккупации Рейнской области[116][97].

Кроме того 1 июня Ллойд Джордж, знавший об усилившемся изменении настроения британской публики в сторону «умеренного» мира, созвал вместе британскую делегацию и лондонских министров. После долгого обсуждения встреча завершилась единогласным голосованием за то, чтобы уполномочить премьер-министра попросить Совет Четырех внести изменения в условия: в частности, в пункты о границах Германии с Польшей, о репарациях и об оккупации Рейнской области. Кроме того, Германии следовало пообещать скорое вступление в Лигу Наций[117][118].

 
«Рейнландский бастард», использовавшийся в 1930-е как пример «предательства белой расы»

На следующий день Ллойд Джордж сказал Совету, что его коллеги не позволят ему подписать договор в его нынешнем виде; Вильсон и Клемансо были в ужасе от перспективы переделать работу, которая отняла столько сил — они пришли к выводу, что у Ллойд Джорджа просто сдали нервы . Союзники стали искать в договоре «некрупные» изменения, которые могли бы привести его в большее соответствие с принципами, изложенными в Четырнадцати пунктах. Последовали две недели острых дискуссий. В конечном итоге в текст были внесены некоторые правки, направленные на то, чтобы минимизировать ожидавшиеся «трения» между оккупационными силами, немецкой администрацией и гражданским населением (см. «рейнландские бастарды»). Касательно вступления Германии в Лигу, союзники просто заверили немецкое правительство, что они подумают об этом, если «Германия будет вести себя должным образом». Ллойд Джордж начал сомневаться и в репарационных пунктах — недавний энергичный противник внесения фиксированной суммы, он вернулся к такой возможности; американские эксперты даже предложили конкретную сумму в 120 миллиардов золотых марок — и успели составить соответствующую записку немцам. Но в итоге пункты о репарациях остались без изменений[117].

В ГерманииПравить

 
Демонстрация в Берлине против подписания мира (15 мая 1919)

16 июня германской делегации сообщили, что у неё есть три дня для принятия договора (впоследствии срок был продлен до 23 июня): в ту же ночь Брокдорф-Ранцау и его ключевые советники выехали в Веймар. Когда машины с немецкими представителями ехали к железнодорожной станции, одна из секретарей делегации получили тяжёлое увечье от камня, брошенного из толпы, стоявшей вдоль дороги. Агенты союзников в Берлине указывали, что, весьма вероятно, правительство Германии отклонит договор: немецкое общественное мнение было категорически против подписания, хотя было и неясно, готово ли оно к новой войне. Брокдорф-Ранцау — полагавший, что Антанта не решится на вторжение вглубь Германии — и все члены делегации выступали за отказ от подписания. Клемансо заговорил на Совете о военных мерах на случай отказа: его без колебаний поддержали Вильсон и Ллойд Джордж; 20 мая Фош, как верховный главнокомандующий всеми войсками Антанты, отдал приказ о подготовке масштабного прорыва 42 дивизий в центральную Германию, а британский флот начал готовится к возобновлению морской блокады. За два дня до крайнего срока офицеры интернированного немецкого флота затопили свои дредноуты и эсминцы с Скапа-Флоу: при попытке британских моряков их остановить 10 (по другим данным — 9) немецких матросов погибли[k 12][117].

В Германии политическая ситуация напоминала хаос: коалиционное правительство разделилось в своём отношении к договору. Региональная ситуация была похожей: в то время как политические лидеры западной части бывшей империи (вдоль маршрута потенциального вторжения Антанты) были за мир любой ценой, их восточные и центральные коллеги были против условий договора. Среди германских военных начали распространяться «безумные» планы, включая создание на востоке страны нового государства, которое стало бы «крепостью» против союзников; военный переворот также встал на повестку дня (см. Капповский путч). Маттиас Эрцбергер был среди редких политиков в Берлине открыто выступавших за подписание[117][118].

22 июня кабинет министров Германии подал в отставку; в тот же день Брокдорф-Ранцау ушёл с поста главы немецкой делегации и заявил, что вообще уходит из политики. Президенту Фридриху Эберту удалось сформировать новое правительство и после еще одной продолжительной дискуссии Веймарское учредительное собрание проголосовало за подписание — с оговоркой, что Германия не признает статьи о выдаче военных преступников и о «виновности в войне» (п. 231). Ответ из Парижа пришёл быстро: «Правительство Германии должно принять или отказаться… от подписания договора в течение установленного периода времени». Немецкие власти попросили Париж о продлении срока, поскольку многие депутаты успели разойтись, полагая решение принятым; утром 23 июня из Парижа пришло известие, что срок не будет продлен. В итоге, в одиннадцатому часу правительство «капитулировало»: ему удалось получить от собрания резолюцию с одобрением всех условий[120][121][122].

 
Подписи под договором

Миротворцы ждали окончательного ответа: около 16:30 секретарь «ворвался» в зал заседаний Совета, чтобы сообщить, что ответ Германии готов. В 17:40 в зал доставили короткую записку, вокруг которой столпились присутствовавшие государственные деятели — пока французский офицер переводил с немецкого. Ллойд Джордж «расплылся в улыбке», Вильсон улыбнулся, а Клемансо отдал приказ Фошу остановить военные приготовления и начать салют[120].

Церемония подписанияПравить

 
Церемония подписания, 28 июня 1919

Церемония подписания была назначена на 28 июня — годовщину убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево[123]; местом проведения был выбран «Зеркальный зал» (Зеркальная галерея) в Версальском дворце, где в 1871 году было провозглашено создание Германской империи. Не оставляя ничего на волю случая, Клемансо лично взял на себя ответственность за организацию события. В приподнятом настроении он перемещался через огромные залы дворца, забавляя окружающих скандальными историями о французских королях; он приказал принести в залы величественную мебель и развесить старинные гобелены, чтобы добавить великолепия всему мероприятию — крупные французские чиновники стали обыскивать музеи и антикварные магазины Парижа в поисках предметов, способных удовлетворить Клемансо[124][125][126].

Многие из дипломатов также отправились в антикварные магазины — чтобы найти себе «личную печать»; согласно дипломатической традиции того времени, подписи должны были заверяться подобной печатью. Австралийца Хьюза с трудом удалось отговорить от выбора изображения «Геракла убивающего дракона» и он использовал кнопку от австралийской военной формы. Ллойд Джордж подумал, что сможет использовать в качестве печати монету в один золотой фунт: когда Клемансо попросил после церемонии оставить деньги ему, Ллойд Джордж ответил, что это была его последняя монета — остальные «перебрались в Америку»[124].

Подписание Версальского мирного договора

Каждой из пяти крупнейших держав-победительниц в зале было выделено по шестьдесят мест; в итоге в помещении оказались и посторонние люди; ходили слухи о продаже мест на церемонии. В зале нашлось место и нескольким рядовым солдатам, получившим увечья в годы войны. 25 июня пришло сообщение, что только немецкие чиновники самого низкого ранга прибудут на церемонию — германскому правительству было очень трудно найти министра, который был бы готов поставить свою подпись по Версальским миром. Только 27 июня стало известно, что новый министр иностранных дел Герман Мюллер и министр транспорта Йоханнес Белл согласились поехать в Париж: они прибыли в три часа утра. По Парижу поползли слухи о бомбе, которую привезли с собой немцы — чтобы взорвать себя и лидеров Антанты[124][126].

Утром 28 июня, за несколько часов до церемонии, Франция подписала отдельные договоры с Британией и США — о взаимных гарантиях в случае нового нападения Германии; полковник Хауз обоснованно сомневался, что подобный договор будет ратифицирован американским Сенатом. После этого миротворцы отправились в Версаль на автомобилях и грузовиках. На протяжении мили — от ворот и до самого дворца — была выстроена французская кавалерия в парадной форме. Церемония стала первым в истории подписанием крупного международного договора, который был снят на кинопленку. Несколько ключевых персон Парижской мирной конференции отсутствовали в зале: Фош отправился в свою штаб-квартиру в Рейнской области; китайская делегация также не явилась[124] .

 
Подписавшиеся стороны Версальского мира. Ж. Клемансо, В. Вильсон, Д. Ллойд Джорж. Париж, 1919 год

В три часа дня помощники призвали к тишине и Клемансо приказал «привести немцев»; в зал вошли пара «мертвенно бледных» немецких делегатов, одетых в официальные костюмы. Дрожащими руками они поставили свои подписи; вокруг Версаля раздался салют. Помимо основного Версальского договора были подписаны ещё два документа: протокол об управлении Рейнской областью и договор с Польшей («Малый Версальский договор») . Хауз счёл всю церемонию похожей на древнеримский триумф — когда побежденных тянули за колесницей, на которой восседал их завоеватель. Многие присутствовавшие стали брать автографы в делегатов; немецкие представители сидели в одиночестве, пока боливийцы, а затем и двое канадцев, ни попросили автограф и у них. Через 45 минут церемония завершилась и германских представителей отвезли в отель; группа настояла на том, чтобы уехать в Веймар в ту же ночь[124][68].

Когда ключевые миротворцы после церемонии вышли на террасу, вокруг них собралась огромная толпа. Той же ночью Вильсон уехал на поезде в Гавр, откуда отбыл в США. Клемансо пришел проводить его и, по словам одного из репортеров, сказал в несвойственном ему эмоциональном порыве, что «чувствует, как теряет одного из лучших друзей». В отеле «Majestic» английские представители получили праздничный ужин с бесплатным шампанским. Париж заполнился поющими и танцующими людьми, отмечавшими окончание войны; случайные машины развезли по городу захваченные немецкие орудия, выставленные городскими властями на бульварах[124][127].

 
«Мирный договор между союзными и объединившимися державами и Германией»: официальный немецкий текст, изданный 12 августа 1919

РатификацияПравить

Версальские договор вступил в силу 10 января 1920 года — после его ратификации парламентом Германии и четырьмя ключевыми союзными Антанты — Великобританией, Францией, Италией и Японией. Конгресс США отказались ратифицировать документ в связи с наличием в нём отсылок к Лиге Наций и в августе 1921 года Соединённые Штаты заключили с Германией отдельный договор, практически идентичный Версальскому[en][128].

Итоговые условия договораПравить

ТерриторииПравить

Согласно итоговым условиям Версальского мирного договора Германия возвращала Франции Эльзас-Лотарингию (в границах 1870 года), передавала Бельгии округа Эйпен-Мальмеди («Восточные кантоны»), а также — так называемую нейтральную и прусскую части Морене. К новообразованной Польше отходили Позен (Познань), части Померании (Поморья) и ряд других территорий Западной Пруссии; Данциг (Гданьск) и его округ был объявлен «вольным городом» Лиги Наций, а регион Мемельланд (Мемельская область) был передан под управление держав-победительниц. К Чехословакии отошёл небольшой участок территории Верхней Силезии — Глучинская область[129].

Вопрос о государственной принадлежности Шлезвига , южной части Восточной Пруссии  и всей Верхней Силезии  должен был быть решён на плебисцитах. Земли на правом берегу Одера, Нижняя Силезия, большая часть Верхней Силезии и другие территории остались под управлением Веймарской республики. Регион Саар на 15 лет переходил под управление Лиги Наций  — после чего в нём предполагалось также провести плебисцита; угольные шахты Саара стали собственностью Франции[130].

По договору Германия признавала и обязывалась строго соблюдать независимость Австрии, а также признавала полную независимость Польши и Чехословакии. Вся германская часть левобережья Рейна и полоса правого берега шириной в 50 км подлежали демилитаризации — здесь была создана Рейнская демилитаризованная зона. В качестве гарантии соблюдения Германией условий демилитаризации, на период от 5 до 15 лет оккупировались регионы вокруг мостов через Рейн[131][97].

Территориальные и людские потери бывшей Германской империиПравить

 
Германия после Версальского договора:      Территории под управлением Лиги Наций      Территории, аннексированные соседними странами      Территория Веймарской Германии

По сравнения с Германской империей, Веймарская республика потеряла десять процентов населения и тринадцать процентов территории[132]; она продолжила оставаться крупнейшей страной в Европе к западу от Советского Союза. Отделение Восточной Пруссии от остальной Германии было связано с рядом трудностей, но такое разделение не было чем-то новым для Пруссии — для королевства, которое на протяжении большей части своей истории включало в себя эксклавы[133].

Государства-приобретатели Площадь, км² Население, тыс. чел.
Польша 43 600 2950
Франция 14 520 1820
Дания 3900 160
Литва 2400 140
Вольный город Данциг 1966 325
Бельгия 990 65
Чехословакия 320 40
Всего 67 696 5500

Правовые и военные ограничения. РепарацииПравить

По Версальскому договору на Германию была возложена вся ответственность за ущерб, нанесенный в ходе боевых действий — а бывший император Вильгельм II обвинялся в преступлении против международной морали и в военных преступлениях . Согласно статье 116-й Германия признавала «независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 года», а также — аннулировала Брестский мирный договор — наравне со всеми другими соглашениями, заключёнными ею с большевистским правительством; Бухарестский договор также аннулировался. Статья 117 ставила под сомнение легитимность большевистского правительства в России и обязывала Германию признать все договоры и соглашения союзных держав с государствами, которые «образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи»[134].

 
Разрезание тяжёлого германского орудия по условиям мира (1919—1920)

Вооружённые силы Германии должны были быть ограничены 100-тысячной сухопутной армией ; обязательная военная служба отменялась, а ключевые сохранившиеся корабли военно-морского флота подлежала передаче союзникам; на строительство новых боевых кораблей были также наложены ограничения по количеству и тоннажу . Германии запрещалось иметь передовые, по состоянию на начало XX века, виды вооружений — боевую авиацию и бронетехнику (за исключением небольшого количества бронированных автомобилей для нужд полиции). Германия обязывалась возмещать в форме репараций убытки, понесённые правительствами и отдельными гражданами стран Антанты в результате военных действий: определение размеров репараций возлагалось на особую репарационную комиссию[71] .

Соблюдение договораПравить

В 1924 году британский член контрольной комиссии по контролю за соблюдением Германией военных условий, опубликовал статью, в которой жаловался, что немецкие военные систематически препятствовали ее работе — и что нарушения положений договора о разоружении являлись массовыми. Власти Германии объявили статью клеветнической и подняли «бурный» протест — после прихода к власти национал-социалистов, немецкие генералы признали, что статья была совершенно правдива[135].

 
Немецкий персонал на базе по испытанию химического оружия «Tomka» (Шиханы, Саратовская область, 1928)

Масштаб нарушений договора, который не привёл к «духовной демобилизации», не ясен по сей день. Однако известно, что гражданские воздухоплавательные клубы внезапно стали очень популярными после 1919 года — а после того как Гитлер стал канцлером, его правительство смогло почти сразу создать немецкие военно-воздушные силы. Начиная с того же года прусские полицейские силы стали обретать всё более военный облик: как в своей организации, так и в подготовке своих членов. Хотя фрайкор, возникший в 1918 году, и был распущен, его члены массово и «с изобретательностью» образовывали и бригады по трудоустройству, и велосипедные агентства, и цирки, и детективные бюро. Версальский договор ограничил число офицеров в армии до 4000, но ничего не говорил о сержантском составе: в итоге, в немецкой армии оказалось 40 000 сержантов и капралов[135][126].

Германские заводы, недавно производившие танки, были переименованы с «тракторостроительные» — их лаборатории занялись исследованиями в области чрезвычайно тяжёлых тракторов[k 13] (см. PzKpfw I). По всей Европе — в особенности, в Нидерландах и в Швеции — компании с немецкими собственниками работали над созданием новых танков и подводных лодок. Советский Союз считался самым безопасным местом для подобной работы, поскольку был максимально удалён он наблюдателей контрольной комиссии[135]. Веймарская республика проводила выплату репараций, часто задерживая платежи, вплоть до 1932 года; уже после Второй мировой войны долги по репарациям были урегулированы Лондонским долговым соглашением, в 1953 году[136].

 
Памятная медаль, выпущенная в Веймарской республике по случаю 10-й годовщины Версальского договора: Клемансо передаёт Брокдорфу-Ранцау «диктат» с черепом и скрещенными костями

Оценки и влияниеПравить

Практически сразу после подписания Версальского договора в Веймарской республике началась компания по отмене его условий, в особенности — пункта о вине. По мере того, как воспоминания об отчаянном положении Германии на рубеже 1918—1919 года стирались из памяти, всё большую популярность набирала версия об «ударе ножом в спину», нанесённом победоносной германской армии продажными политиками и евреями. Внешняя политика Веймарской республики строилась — в основном, если не исключительно — вокруг пунктов Версальского договора. Министерство иностранных дел Германии создало специальную секцию по вопросу о «военной вине», которая финансировала критические исследования по данной проблеме — а в пивных ресторанах Баварии молодой герой прошедшей войны Адольф Гитлер собирал толпы своими громкими и язвительными заявлениями о «постыдном мире»[137][138][139] . Советская пропаганда также использовала «неслыханный, грабительский мир»[140] (Владимир Ленин), «горячечную фантазию мелкобуржуазного выскочки»[141] (Лев Троцкий) и «цепи Версаля» (Иосиф Сталин) для дискредитации как Лиги Наций, так и капиталистической системы в целом[142].

Одновременно общественное мнение в Британии и США с каждым годом всё больше склонялось к представлению о том, что мирные соглашения, заключённые с Германией в 1919, являлись несправедливыми. Многочисленные мемуары и художественные произведения, вышедшие в течение десятилетия после окончания общемирового конфликта (включая роман «На Западном фронте без перемен»), показали широкой аудитории «ужасы» траншейной войны, которые испытали на себе солдаты с обеих сторон конфликта. Публикация конфиденциальных документов из довоенных архивов, произошедшая в тот же период, подорвала основы версии о том, что ответственность за войну несет исключительно кайзеровское правительство — появились исторические труды, в которых «вина распределялась более равномерно»[137].

 
Инвалиды Первой мировой, присутствовавшие при заключении договора[143]

Националистическим партиям удалось убедить широкие слои немецкого населения в том, что все проблемы Германии — высокие цены, низкая заработная плата, безработица, налоги, инфляция — имеют своим корнем «Версальский диктат». Идея о высокой стоимости участия в мировой войне, поражение в которой не позволяло перенести расходы на другую сторону, не находила сторонников. Окончательная сумма репараций, установленная в Лондоне в 1921 году, составила 132 миллиардов золотых марок — что было совершенно не сопоставимо с реальными расходами понесёнными каждой из Великих держав в годы войны. Благодаря сложной системе дополнительных условий, в действительности Германия обязывалась заплатить менее половины от этой суммы: союзники получили 36 миллиардов марок, из которых только 3 миллиарда не являлись займами (в основном, американскими) правительству в Веймаре. Но цифры не мешали убеждённости подавляющего большинства граждан Германии, что они платят слишком много[137][144][145]. В итоге вопрос о репарациях способствовал ухудшению отношений между Германией и Антантой — а также и между самими союзниками по Великой войне — на протяжении большей части 1920-х и 1930-х годов[146].

Популярный после войны тезис о невозможности существования разделённой «Польским коридором» страны оспаривается современными исследователями, которые ссылаются на пример Аляски. Имевшие место транспортные проблемы были, в большей степени, связаны с невозможностью Германии и Польши наладить межправительственный диалог: реваншистские настроения в Германии были особенно сильны как раз в отношении Польши[137][147][68]. Созданные в 1940 году, после Польской кампании, новые границы Рейха — несмотря на многочисленные заявления нацистской пропаганды о «восстановлении» — имели мало общего с теми, что существовали до 1914 года[148][149].

ИсториографияПравить

Историография Версальского мирного договора является частью «громадной» историографии Парижской мирной конференции: в 1970 году вышел историографический обзор Макса Гунценхойзера, содержавшая 2300 наименований источников — книг, брошюр и статей — о событиях в Париже и Версале. В течении нескольких десятилетий после событий 1919 года, подавляющее большинство источников писало о Парижской конференции практически исключительно в контексте Версальского мира, зачастую называя её «Версальской конференцией»: интерес историков к другим договорам, завершившим Первую мировую войну (Сен-Жерменскому, Трианонскому, Севрскому, Нёйискому), возрос уже после окончания Второй мировой. До конца XX века на историографию Версаля значительное влияние оказывала книга Кейнса «Экономические последствия мира», вышедшая тиражом в более чем 100 000 экземпляров и переведенная в течение первого года после своего появления на одиннадцать языков, включая немецкий[150].

К концу XX века были высказаны различные оценки условий договора: от «дискриминационных и грабительских», способствовавших началу Второй мировой войны — до избыточно мягких, позволивших Третьему Рейху быстро нарастить свои военные возможности в 1930-е. Многие десятилетия «обременительные» финансовые, военные и территориальные условия Версальского договора считались причиной роста популярности Гитлера в Германии: так журнал «The Economist» в 1999 году объявил Версальский мир «преступлением» (англ. the final crime)[151], обеспечившим начало новой войны. Однако, в XXI веке все большее число исследователей полагало такую трактовку упрощённой — они в большей мере видели проявление политического таланта будущего фюрера в использовании непопулярности договора для пропаганды национал-социализма. Иначе говоря, договор стал «полезным риторическим инструментом» для смещения общественного мнения Германии в сторону нацизма[152][153].

ПримечанияПравить

Комментарии
  1. Немецкие участники переговоров задавали союзникам вопрос: «Как мы теперь защитимся от большевизма!?»[3]
  2. Никто в Париже не поднял «неловкую» проблему с принципом самоопределения наций: не было и речи о том, чтобы узнать мнение местных жителей, многие из которых, возможно, предпочли бы остаться гражданами Германии. Так интеграция региона во французскую экономику и систему образования не была завершена и к 1940 году — в связи с сопротивлением значительных групп населения, выступавших как за возвращение в Германию, так и за независимость[3][16].
  3. Канцлер Отто Бисмарк часто повторял, что «только два человека в Европе разбирались в данной проблеме — он сам был одним из них, а второй уже попал в психушку[34]
  4. О значительных пробелах в образовании премьера говорили и писали многие. «Кто такие словаки? Кажется, я не могу их разместить их на карте» — спросил он в 1916 году. Два года спустя премьер-министр Британской империи узнал от подчиненного, что Новая Зеландия находится к востоку от Австралии. В 1919 году, когда турецкие войска отступали на восток от Средиземного моря, Ллойд Джордж сообщил об их бегстве «в Мекку», а когда Керзон поправил его — «в Анкару» — Ллойд Джордж ответил: «Лорд Керзон ценен тем, чтобы сообщает мне разные мелочи»[43].
  5. Французские делегаты не восприняли всерьез предложение Ллойда Джорджа построить туннель под Ла Маншем[44].
  6. В 1940 году, после Польской кампании Вермахта и Польского похода Красной армии, председатель СНК СССР Вячеслав Молотов сообщил, что «ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора»[59].
  7. Что с экономической точки зрения означало, в основном, Германию[74].
  8. «Мы должны действовать здесь как государственные деятели», — сказал Самнер своим коллегам по репарационной комиссии, когда они выступили против увеличения репарационных платежей[88].
  9. Часть либеральной прессы иногда заговаривала о примирении с новой Германией, но консервативные газеты твёрдо требовали крупных платежей. Издатель Нортклифф однажды даже намекнул редакторам «Daily Mail» и «The Times», что премьер-министр находится под властью прогерманских сил[88].
  10. В интервью газете «New York Times» маршал Фош сказал: «Попомните мои слова, в следующий раз немцы не совершат ту же ошибку. Они прорвутся в Северную Францию и захватят порты на Ла-Манше в качестве базы для операций против Англии»; в 1940 году Фоша уже не было в живых, чтобы увидеть как сбылся его прогноз[110].
  11. Когда в 1924 году Вильсон умер, немецкое посольство — единственное среди иностранных посольств в Вашингтоне — отказалось приспустить свой флаг[110].
  12. Хотя официальная реакция была резко негативной, фактически, среди делегатов новость была воспринята с некоторым облегчением — поскольку возможный источник конфликта между Великобританией и США был устранён[119].
  13. В берлинских кабаках был популярен анекдот о рабочем, который воровал детали с фабрики детских колясок, надеясь собрать одну для своего ребенка — но у него получился пистолет-пулемёт[136].
Источники
  1. MacMillan, 2003, pp. xxv—xxi.
  2. Sharp, 2008, pp. 19—27.
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 MacMillan, 2003, pp. 157—161.
  4. Conze, 2018, S. [284]—[285].
  5. Hart, 2013, pp. 457—461.
  6. Horne, 2010, pp. xx, 39—40.
  7. Conze, 2018, S. [45]—[55], [124]—[126].
  8. Conze, 2018, S. [124]—[126], [138]—[139].
  9. MacMillan, 2003, pp. 157—161, 478—479.
  10. 1 2 3 Conze, 2018, S. [80]—[81].
  11. Huston, 1950, pp. 146—148.
  12. Conze, 2018, S. [64]—[66], [278].
  13. Conze, 2018, S. [175]—[176].
  14. Huston, 1950, pp. 159—161.
  15. Conze, 2018, S. [282]—[285].
  16. Carroll, 2018, pp. 1—5.
  17. Conze, 2018, S. [85]—[86].
  18. Carroll, 2018, pp. 1—2.
  19. Thompson J. M., 2015, pp. 310—311.
  20. Conze, 2018, S. [111]—[113].
  21. 1 2 3 4 5 6 7 MacMillan, 2003, pp. 161—165.
  22. Conze, 2018, S. [41]—[45].
  23. Conze, 2018, S. [179].
  24. Conze, 2018, S. [164].
  25. Conze, 2018, S. [210]—[211], [404].
  26. Conze, 2018, S. [407].
  27. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 165—170.
  28. 1 2 3 4 Conze, 2018, S. [82]—[91].
  29. Conze, 2018, S. [80]—[81], [104]—[105].
  30. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 165—170, 174—177.
  31. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 165—170, 175—178.
  32. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 175—178.
  33. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 175—179.
  34. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 167—170.
  35. Conze, 2018, S. [298]—[306].
  36. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 170—174, 481—483.
  37. 1 2 3 Conze, 2018, S. [282]—[289].
  38. 1 2 3 4 5 6 7 8 MacMillan, 2003, pp. 170—174.
  39. Slavicek, 2010, pp. 41—45.
  40. 1 2 3 4 5 Conze, 2018, S. [286]—[295].
  41. Conze, 2018, S. [163], [286]—[295].
  42. 1 2 3 4 5 Conze, 2018, S. [289]—[298].
  43. MacMillan, 2003, p. 42.
  44. MacMillan, 2003, pp. 172—174.
  45. MacMillan, 2003, pp. 172—178.
  46. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 174—178.
  47. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 207—214.
  48. 1 2 3 Conze, 2018, S. [164]—[165].
  49. Fink, 2006, pp. 128—129.
  50. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 213—217.
  51. Fink, 2006, pp. 123—124.
  52. Conze, 2018, S. [303]—[304].
  53. Conze, 2018, S. [164]—[166].
  54. Fink, 2006, pp. 124—125.
  55. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 207—208, 213—217.
  56. Slavicek, 2010, pp. 40—41.
  57. 1 2 3 Conze, 2018, S. [303]—[308].
  58. Conze, 2018, S. [303]—[315].
  59. Statiev, 2010, p. 35.
  60. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 217—220.
  61. MacMillan, 2003, p. 220.
  62. Conze, 2018, S. [305]—[308].
  63. 1 2 Sharp, 2008, pp. 121—124, 128—131.
  64. MacMillan, 2003, pp. 217—220, 482—483.
  65. Conze, 2018, S. [305]—[315].
  66. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 219—222.
  67. 1 2 3 4 5 6 7 Conze, 2018, S. [317]—[326].
  68. 1 2 3 Conze, 2018, S. [308].
  69. Thompson C. T., 1920, pp. 159—161.
  70. Slavicek, 2010, pp. 46—47.
  71. 1 2 3 Мальков, БРЭ.
  72. MacMillan, 2003, pp. 325—335, 340—344.
  73. Thompson C. T., 1920, p. 346.
  74. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 MacMillan, 2003, pp. 180—184.
  75. 1 2 3 4 Conze, 2018, S. [321]—[330].
  76. Clout, 1996, pp. 2—5.
  77. Slavicek, 2010, pp. 40—43.
  78. Conze, 2018, S. [64]—[70].
  79. Conze, 2018, S. [79].
  80. Thompson C. T., 1920, p. 236.
  81. MacMillan, 2003, p. 184.
  82. House diary (англ.) // Yale University Library. — 1919. — 21 February.
  83. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 184—188.
  84. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 184—188, 478—481.
  85. Thompson J. M., 2015, pp. 309—319.
  86. Conze, 2018, S. [107]—[113].
  87. Clout, 1996, pp. 51—54.
  88. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 MacMillan, 2003, pp. 188—193.
  89. Slavicek, 2010, pp. 42—47.
  90. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 188—193, 478—479.
  91. Conze, 2018, S. [324]—[330].
  92. Slavicek, 2010, pp. 42—44.
  93. Conze, 2018, S. [324]—[332].
  94. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 190—193.
  95. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 194—196.
  96. Sharp, 2008, pp. 28—36.
  97. 1 2 3 4 5 Conze, 2018, S. [294]—[305].
  98. Slavicek, 2010, pp. 47—48.
  99. MacMillan, 2003, p. 195.
  100. Conze, 2018, S. [297]—[307].
  101. 1 2 3 4 5 6 7 8 MacMillan, 2003, pp. 196—199.
  102. MacMillan, 2003, pp. 199—203, 222—223.
  103. Slavicek, 2010, p. 37.
  104. 1 2 3 4 5 MacMillan, 2003, pp. 199—203.
  105. Thompson C. T., 1920, pp. 287—290.
  106. Conze, 2018, S. [299]—[300].
  107. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 200—203.
  108. 1 2 Thompson C. T., 1920, pp. 300—305.
  109. MacMillan, 2003, pp. 202—203.
  110. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 MacMillan, 2003, pp. 463—469.
  111. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. xxix—xxx, 463—469.
  112. 1 2 Conze, 2018, S. [160]—[168].
  113. Conze, 2018, S. [66]—[74], [148].
  114. Weinberg, 1994, p. 12.
  115. Conze, 2018, S. [160]—[165].
  116. MacMillan, 2003, pp. xxviii—xxx, 463—469.
  117. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. 469—474.
  118. 1 2 Hart, 2013, pp. 470—472.
  119. MacMillan, 2003, pp. 470—473.
  120. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 470—474.
  121. Sharp, 2008, pp. 37—45.
  122. Slavicek, 2010, pp. 70—75.
  123. Slavicek, 2010, p. 114.
  124. 1 2 3 4 5 6 MacMillan, 2003, pp. 474—478.
  125. Slavicek, 2010, p. 107.
  126. 1 2 3 Conze, 2018, S. [10]—[12].
  127. Slavicek, 2010, pp. 74—76.
  128. Horne, 2010, p. 26.
  129. Sharp, 2008, pp. 109—122.
  130. Sharp, 2008, pp. 115—129.
  131. Sharp, 2008, pp. 125—138.
  132. Sharp, 2008, pp. 130—138.
  133. MacMillan, 2003, p. 482.
  134. Thompson J. M., 2015, pp. 309—314.
  135. 1 2 3 MacMillan, 2003, pp. 478—483.
  136. 1 2 MacMillan, 2003, pp. 480—481.
  137. 1 2 3 4 MacMillan, 2003, pp. 479—483.
  138. Conze, 2018, S. [63].
  139. Slavicek, 2010, p. 96.
  140. Речь на совещании // Полное собрание сочинений. — 1974. — Т. 41. — С. 353.
  141. Сны и действительность после войны // La Vérité. — 1929. — 13 сентября.
  142. Thompson J. M., 2015, pp. 319—321.
  143. Horne, 2010, p. 185.
  144. Weinberg, 1994, p. 21.
  145. Slavicek, 2010, p. 98.
  146. MacMillan, 2003, pp. 181—182.
  147. Weinberg, 1994, p. 112.
  148. Weinberg, 1994, p. 58.
  149. Slavicek, 2010, p. 101.
  150. MacMillan, 2003, pp. 478—480.
  151. Millennium issue: Attempted suicide (англ.) // The Economist. — 1999. — December.
  152. MacMillan, 2003, p. 493.
  153. Slavicek, 2010, p. 94.

ЛитератураПравить

СсылкиПравить