Эриванское ханство

Эриванское ханство — феодальное владение, образовавшееся в 1747 году на части территории беглербегства Чухур-Саад после смерти Надир-шаха Афшара и падения его державы[7]. Ханство располагалось на территориях исторической Восточной Армении[2][8][9][10][11][12][13][14]. Сегодня бывшая территория ханства разделена между современной Республикой Армения и турецким илом Ыгдыр.

Ханство
Эриванское ханство
Военное знамя Эриванского хана[1]
Военное знамя Эриванского хана[1]
Ханство на карте военных действий в Закавказском крае с 1809 по 1817 год с границами по Гюлистанскому мирному договору. Тифлис, 1902 год
Ханство на карте военных действий в Закавказском крае с 1809 по 1817 год с границами по Гюлистанскому мирному договору. Тифлис, 1902 год
 Nadir Shah Flag.svg
Flag of Russia.svg 
1747 — 1828
Столица Эривань
Религия Ислам (шиизм, суннизм), христианство (ААЦ)
Денежная единица карапул[d] и Персидский туман
Площадь ок. 19 400 км²[2]
Население 110 120 (1826)[3]: Тюркские племена[4][5] (азербайджанцы[6]), армяне, курды, персы
Форма правления Абсолютная монархия
Титул правителя Хан
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

После утверждения в регионе власти династии Сефевидов город стал центром беглербегства. Первым беглербегом был назначен полководец Амиргуна-хан (1604—1628)[15]. После смерти Надир-шаха (1747) должность правителя (с титулом хана) стала наследственной[15]. Ханство, среди прочих прежних владений Персии на Кавказе, было аннексировано Российской империей по завершении русско-персидской войны 1826—1828 годов и объединено с Нахичеванским ханством в Армянскую область, став центром притяжения для армянской иммиграции из Персии.

Администрация

Бюрократический аппарат ханства при Хусейнгулу Хане был смоделирован по модели центрального правительства, разделив ответственность между гражданской, военной и духовной ветвями. Двор хана действовал как отдельный институт, и его можно считать четвертой ветвью власти. Войском руководили племенные элементы— наивысшие должности были зарезервированы за представителями каджарского племени; гражданские бюрократические должности были доверены оседлому элементу, обычно имевшему более низкое происхождение[16]. Хан контролировал войско через семейные узы, а бюрократию — через личную признательность. Базовое разделение между мужами меча и мужами пера также помогало ему поддерживать контроль. Мужи меча относились к навыкам чтения и письма с презрением и насмехались над писцами и учёными, зависевшими в плане средств к существованию и должности от сильного хана и развитой бюрократии. В свою очередь, мужи пера без колебаний доносили хану о любом необычном или чересчур независимом поступке необразованных военных[17]. В отличие от своих коллег, Хусейнгулу Хан выстроил административную систему, которая стремилась честно выполнять свои обязанности и по большей части преуспела в этом. Вторым по значимости в ханстве был его брат Хасан Хан. В отсутствие хана Хасан становился официальным главой ханства; в другое время он действовал в качестве второго лица[18].

Гражданская бюрократия

Центром гражданской администрации ханства был «диван» или канцелярия. Канцлер или «сахиб-и диван», действовал в качестве и министра финансов, и министра внутренних дел, и управлял как самим городом, так и магалами. В последние годы правления этот пост был доверен эриванскому мустоуфи Мирзе Исмаилу, который совместно с ханом назначал чиновников и выплачивал им жалование, деньгами или натурой. Подобно другим регионам Ближнего Востока, бюрократия действовала согласно традиционным и не всегда чётко определенным функциям. У различных должностей были совпадающие обязанности, что порождало значительное соперничество и враждебность между чиновниками. В добавок к этому, у дивана были многочисленные клерки (мирза), писцы (мюнши) и слуги или гонцы (фарраш). Двумя главными чиновниками после канцлера были «мюхасиль-бек» или главный сборщик налогов магалов, и «лашкар-невис» или главный армейский казначей[19].

В административном центре — Эриване — было шесть главных городских чиновников, которые подчинялись канцелярии. Наиболее важным городским чиновником был «калантар», совмещавший функции мэра, главы полиции, магистрата, коронера и налогового инспектора[19]. Он был представителем местного населения и главным каналом связи между ним и ханом. Калантар назначал из числа населения ответственных перед ним глав мусульманских кварталов или «катход». Калантар собирал налоги с гильдий и махалля, старейшины которых распределяли размер собираемого налога (буниче) между его членами; затем калантар скреплял своей печатью аффидевит или документ о сборе налогов, делая его официальным[20].

У калантара была ещё одна важная функция: регулирование цен на основные продукты, такие как хлеб, мясо, продукты сельского хозяйства, дерево и фураж для скота. Гильдии платили калантару за право устанавливать свои цены и стандарты, которые затем начинали действовать на базаре под присмотром «даруги» и «мухтасиба». Он регулировал торговлю и базарные часы и передавал разбирательство по гражданским делам в судебный орган «адлие-хана». Гробовщики или «омыватели трупов» (мюрдешир) обязаны были докладывать калантару обо всех смертях в Эриване[20].

Должность «даруги» совмещала в себе функции капитана полиции и городского коменданта. В его обязанности входила охрана частного имущества, в частности на базаре, и наблюдение за общественным порядком в злачных районах. Обычно он был знаком с ворами, бандитами и проститутками, которых он иногда использовал в качестве источника информации. Владельцы украденного имущества обычно могли вернуть его обратно, заплатив даруге небольшую сумму. Он надзирал за действиями дневной полиции, или «газме», возглавляемой юзбаши, чавушами, или младшими офицерами, и ночных дозорных во главе с их начальником, «кешикчи-баши»[20]. Он передавал более серьезные преступления калантару, который наказывал правонарушителей битьём по пяткам (фалака) или штрафами. Крупные преступники передавались хану. Даруга сидел в особом месте в центре базара и сообщал обо всех значительных проблемах калантару. Исполняя приказы калантара, он улаживал споры, надзирал за весами и мерами и заботился о порядке, чистоте и открытии и закрытии базара. Для ещё большего контроля он регистрировал всех купцов и ремесленников на базаре. Он мог разрешать небольшие споры, получая за это деньги с обеих сторон. Он также получал определенную сумму за каждую лавку, за которыми он присматривал ночью. В других городах должность даруги продавалась за большую цену, потому что она могла приносить столь значительные дивиденды. Однако в Эриване он получал жалование от хана, и несмотря на то, что он брал определённую мзду за свои услуги для оплаты своих многочисленных подчинённых, взятка была непростым делом[21].

Мухтасиб наблюдал за весами и мерами и следил за тем, чтобы на базаре они соответствовали исламским законам. В его обязанности также входило следить за общественной моралью и отправлением ежедневных молитв. В сефевидский период значимость этой должности уменьшилась, и в каджарский период на неё обычно назначался один из подручных даруги. У мухтасиба было несколько наибов, назначенных со стороны даруги, для исполнения наказаний за мелкие правонарушения, такие как нарушения требований поста[21].

«Устабаши» был главой всех гильдий или «аснафов» и единственным из значимых городских чиновников, которого не назначал хан. Гильдии Эривана были организованы в отдельные армянские и мусульманские единицы и следовали тем же обрядам, что и в Грузии, хоть и не были такими же замкнутыми. Каждая гильдия несла свою часть налогового бремени, и в торжественных случаях ее принуждали действовать в полном составе. Глава каждой гильдии, избираемый её членами, осуществлял неформальное руководство над назначением учеников, назначая их в подмастерья и позднее повышая их до ранга мастера. Эти главы выбирали устабаши, чья функция заключалась в регулировании отношений между гильдиями, избавляясь таким образом в надобности в даруге, требовавшим платы за подобные услуги. У устабаши советовались по важным вопросам, и он, при помощи заместителя и казначея, регулировал стандарты гильдий и отношения между учениками и подмастерьями. Он также нёс ответственность за сирот и вдов членов гильдии. Однако в отличие от европейских гильдий главной функцией этих гильдий и их глав был сбор доходов для государства и создание для него возможности осуществлять некоторую степень контроля над производством товаров[22].

Глава союза купцов или «малик ат-туджар» назначался ханом и был очень важной персоной. Он сообщал хану о международной торговле, проходящей через Эриван, и различных пошлинах на каждый вид товара. Он находился в тесном контакте с ведущими купцами на базаре и мог собирать средства или мобилизовать толпу по различным случаям[22].

Другой важной городской должностью была должность чиновника ирригации (мираб-баши), надзиравшего над ирригационной системой города и подчинёнными ему мирабами в различных кварталах для правильного отвода воды для питья, купания и орошения огородов и садов. Он также заведовал некой рудиментарной разновидностью системы общественного здравоохранения, поддерживая в чистоте систему водоснабжения. Сильная зависимость Эривана от его большого канала и ирригационной системы делала эту должность крайне важной. Он и три его помощника назначали мирабов в каждом магале ханства. Местные водные инспекторы, называемые «джубар», назначались магальными мирабами или выбирались жителями. Крестьяне также назначали из своей среды «водника» или «дагбаши» для сопровождения мираба в его обходах[22]. Его функция заключалась в защите интересов крестьян в вопросе обеспечения водой во время процесса ротации в ирригационных каналах[23].

Помимо этих городских чиновников в ханстве также был ряд окружных управленцев. Управленец или «мирбёлюк» назначался ханом из числа наиболее доверенных приближенных. Он подчинялся главному инспектору или «мирбёлюк-баши» в городе и нес ответственность за поддержание порядка и защиту магале от внешней агрессии. Таким образом, он осуществлял как гражданскую, так и военную функцию. Одна из его обязанностей, извлечение доходов, требовала от него устанавливать суммы, причитавшиеся от каждой общины и частного владения. Он присматривал над мирабами и их штатом; его представитель или наиб доводил до глав селений его приказы. Он одобрял назначение этих глав, обычно избираемых членами общины. Его представитель посылал налогового и трудового инспектора (саркара, иногда называемого мюбаширом) в каждую крупную деревню для инспекции посевов. Каждый год на протяжении от четырех до шести месяцев сельчане поочередно кормили и содержали в своих домах этого инспектора. Сопровождаемый свитой, известной как «нукеры», вооруженной дубинами, он принуждал исполнять волю мирбёлюка и следил за регулярной выплатой налогов и исполнением барщины. Во время сбора урожая он оставался в селении с целью проследить, чтобы государство целиком получило свою долю продукции от крестьян, обычно пытавшихся скрыть некоторую часть урожая. Cаркара боялись и ненавидели, и каждая община старалась поддерживать с ним хорошие отношения[23].

Многочисленные иные чиновники служили в качестве сборщиков налогов или покупали свои должности для выполнения особых услуг. Эти ненаследственные должности могли быть отменены в любое время[23]. Одной из таких должностей была должность «рахдара» или сборщика пошлин, которые сидели в таможенном пункте или «рахдархана» на главных транзитных путях. Пошлины выплачивалось за все виды товаров за исключением тех случаев, когда путник находился на государственной службе. После вычитания определенного процента в качестве жалования рахдар направлял остальное в казну[24].

Чиновники, содержавшие почтовые станции или «чапархана» — где путники могли сменить лошадей — получали жалование либо деньгами, либо особыми земельными пожалованиями (тиюлями). К примеру, глава этой службы или «чапарбаши», Мухаммедали Бек, получал часть налогов с деревни Норашен-Суфла в Шарурском магале. В ханстве было семь таких депо, и в каждом был конюх и девять лошадей, за исключением Эривана, где было пятнадцать лошадей. Они располагались в Талине у Мастары, на Грузинской дороге, в Сардарабаде, при крепости, в Кярбибасаре у Уч-Килиса, в Гарнибасаре у Гамарли, в Ведибасаре у Садарака и в Шаруре у Норашен-Суфла. Обычно они находились возле караван-сараев, где путники могли отдохнуть и поесть, перед тем как продолжить путь. До эпохи Хусейнгулу Хана дороги в ханстве были небезопасными. Пройдя через неразбериху и трудности в некоторых провинциях Ближнего Востока, путешественники восхваляли безопасные дороги, прекрасные коммуникации и караван-сараи Эриванского ханства[24].

Другие административные должности включали должность чиновников по мерам и весам на базаре, или «гапандаров», взыскивавшего плату за каждый небольшой груз, и подчинённых главе этой службы или «гапандар-баши». Однако большие грузы взвешивались на особом инструменте, называемом «кантар» или «мизан», под наблюдением «мизандара». Должность чеканщика монет продавалась одному человеку[24].

Городские сборщики налогов были ещё одной группой чиновников, покупавших свои должности у хана. Вдобавок к своим обязанностям эти люди следили за тем, чтобы никто не открывал новых лавок или производил и продавал что-либо, не заплатив налоги. Кожевники, красильщики, стеклодувы, ткачи, мельники, рыбаки, варщики мыла, торговцы табаком, вином, маслом, вместе с другими не принадлежавшими к гильдиям личностями, платили налоги этим инспекторам, а не своим гильдиям. Большинство из них проживало в городе Эриване, где экономика предоставляла им средства к существованию и приносила в казну необходимые доходы[25].

Диван выплачивал жалование чиновникам тремя методами. Первый — небольшое количество чиновников получало фиксированное жалование из казны, наличными и натурой с земель дивана. Второй — хан жаловал некоторым должность сборщика налогов. Они выплачивали начальный взнос в размере примерного годового дохода с должности и могли обоснованно рассчитывать на возмещение этой инвестиции, присваивая себе все сборы или излишки, которые предоставляла им эта должность. Третьим и наиболее распространенным методом была комбинация жалования и дохода с налогов. Реальный доход чиновника обычно намного превышал вносимую в списки дивана сумму, поскольку ясно, что он мог обоснованно увеличивать свой доход предварительными требованиями, в частности, платой за выполнение должностных обязанностей и денежными подарками[25].

Двор

Двор хана был крупным учреждением, разделенным на внешний и внутренний дворы. Внешний двор или «хальват» состоял из чиновников, ответственных за множество различных служб кухни, конюшен, садов, мастерских или «бюютатов», развлечения, охоты, охраны и даже должности палача или «миргазаба». Главная власть в кухнях принадлежала троим чиновникам: главному повару или «ашпаз-баши», подносителю воды или «абдар-баши», и лицу, отвечавшему за кофе и чай[25]. Основные продукты питания для дворца привозились ежемесячно и складировались в амбары дворца под надзором смотрителя или «амбардар-агасы». Свежие продукты привозились ежедневно из частных владений за пределами крепости; мясо поставлялось кочевниками качестве выплаты дани и налогов[26].

Следующими по значимости после кухонь были конюшни. За ханских коней отвечал главный конюх или «эстабл-агасы», за мулов — «гатыр-баши», за верблюдов — «шутул-баши», за сёдла - «лантардар-баши», а за стремена и уздечки — «джиловдар-баши». Следующим важным чиновником был «багбан-баши», отвечавший за все дворцовые сады и огороды. За ним следовал «наггарахана-баши», заведовавший музыкой и развлечениями, а также всеми официальными процессиями. Очень важной должностью была должность «шикар-баши», или главы охотников, поскольку охота была одним из главных досугов хана. Мастерские, под руководством собственного устабаши, производили предметы роскоши, домашнего хозяйства и одежду для резидентов дворца. Как представляется, эти мастерские не были такими же значимыми, как при дворе в Тегеране[26].

Личная охрана хана, гуламы, отвечали за безопасность дворца и защиту хана во время поездок. Их возглавлял бек или другие военные чины. Высший атрибут ханской власти - палач - всегда находился при хане во время официальных церемоний для демонстрации его судебной власти. Чиновниками внешнего двора были туркоманы, персы и даже христиане, в частности, грузинские рабы[27]. Многие из них воспитывались при дворе и передавали свои должности выбранным им преемникам[26].

Главной жене Хусейн Хана была Хаджи Бейим Ханым. В сефевидский период должности в гареме занимали почти исключительно одни евнухи или «ага». В данном случае это уже не соответствовало действительности, хотя сохранялся титул ага. Хранитель личной казны или «сандугдар-агасы» выплачивал жалование всем чиновникам и слугам обоих дворов, а снабженец или «амбардар-агасы» платил за поставки. Все расходы дворца регулировались чиновниками внутреннего двора[28].

Экономика

В течение первой четверти XIX века, до активизации Трапезундского торгового маршрута в 1830 году, ханство и город Эриван служили в качестве перевалочного пункта для персидских, османских, российских и западных товаров. Хан Эривана стремился превратить ханство в крупный торговый центр. Хорошие, безопасные дороги, унифицированные пошлины и комфортабельные караван-сараи — всё это было рассчитано на привлечение торговли с других маршрутов[29]. Эти усилия принесли должный эффект, поскольку к 1820-1821 годам ⅕ всего экспорта Каджаров, оценивавшаяся в четверть миллиона фунтов стерлингов, шла в Тифлис, в то время как российские товары прибывали в Каджарское государство из Тифлиса через Эриван и каспийские морские порты. Почти десятикратный рост объема торговли был главной причиной общего спокойствия и процветания ханства. По словам очевидца:

«Караваны регулярно курсируют из Тифлиса в Тебриз и обратно (через Эриван), с лёгкостью преодолевая путь в 18 или 20 дней через безопасную область, сокращая тем самым перевозку по суше примерно на столько же, что и про трапезунтскому маршруту, при этом пользуясь преимуществами более безопасной и хорошей дороги и умеренных зафиксированных пошлин»[30].

Несмотря на то, что нет точных цифр об объеме товаров, проходивших через Эриван, большой объем дохода, получаемый в результате сборов пошлины «рахдари» и многочисленные «рахдархана» указывают на значительную торговую активность[30].

Главными статьями экспорта в Грузию и Россию, сырцом или продукцией, производимой в ханстве или проходившей чего него транзитом, были хлопок, сухофрукты, шерсть, кожа, лисьи шкурки, мрамор, соль, селитра, лошади, воск, винный уксус, верблюды и овцы[30]. Главными статьями экспорта были необработанные товары, в особенности хлопок и шерсть из ханства, поставлявшиеся на недавно построенные русские фабрики. На экспорт шло небольшое количество фабричных товаров: ковры, шёлк, медная посуда, некоторые виды ножей и оружия (главным образом кинжалы) и деревянные циновки. Из Индии в Эриван прибывали и затем экспортировались в Россию некоторые категории товаров: бирюза, жемчуг и другие драгоценные камни, индиго, парча и пряности[31].

Бо́льшую часть экспорта ханства из России составляли фабричные товары: хлопчатобумажная и шерстяная одежда, изделия из стекла, зеркала, столовые приборы, высококачественная кожа, сталь, железо, ртуть, трубы и золотые и серебряные монеты, которые затем заново чеканились в качестве денег. Некоторые из этих, а также все европейские товары были очень дорогими, поскольку они были предметами роскоши и везлись издалека. К тому моменту, когда эти товары достигали собственно владения Каджаров, расстояние и различные дорожные пошлины увеличивали их стоимость на 65%. Поэтому нет ничего удивительного в том, что только элита и двор могли позволить себе этот роскошный импорт. Таможенные пошлины на европейские товары также разнились от места к месту и от купца к купцу: купцы, состоявшие на службе у шаха или хана, а также привозившие им редкие подарки, иногда освобождались от некоторых видов пошлин[31].

Главными статьями экспорта на Османские территории были хлеб, соль, шёлк-сырец, хлопок, овечьи кожи, ковры, овцы, жемчуг, индиго, кашемировые шали, шкуры и кожи из Бухары и сухофрукты. Османский импорт состоял главным образом из золота и серебра, табака, кофе и европейских изделий мануфактуры, ввозимых через порты Леванта[31]. Все ввозимые или вывозимые из ханства товары облагались различными пошлинами, размер которых зависел от места происхождения, размера груза и стоимости каждого предмета. Сардар разработал обширные инструкции по взиманию пошлин с каждого предмета. В отличие от некоторых других ханств, не существовало отклонений от официальных и унифицированных дорожных пошлин. Большинство товаров взвешивалось в объемах груза, поднимаемого одним мулом, или 20 батманов, и с каждого груза взимали пошлину от десяти шахи до двух тумянов. Лошадиные или верблюжьи вьюки оценивались в два или четыре раза больше соответственно, поскольку они весили столько же. Наибольший объем пошлин шёл с кофе, сахара, индиго, чая, табака и пряностей[32].

Население

XVI век

С приходом к власти династии Сефевидов весь Иран и прочие страны, непосредственно подчиненные кызылбашам, были разделены на ульки (феодальные наделы) между главами тех или иных племен. В то же время обширные территории передавались в пользование воинам из этих племён. С таких территорий старое население, как правило, изгонялось. Так происходило, в частности, в Армении[33]. Так в XVI веке в Эриванскую область были поселены части тюркских кызылбашских племен устаджлу, алпаут и байят, при шахе Аббасе I были поселены также племена ахча-коюнлу каджар; ещё раньше здесь утвердились курдские племена чамишкизек, хнуслу и пазуки[34].

XVII век

См. также: Великий сургун

Несмотря на войны, вторжения и переселения, армяне, вполне вероятно, вплоть до XVII века всё ещё составляли большинство населения Восточной Армении, однако насильственное переселение порядка 250 000 армян[35] персидским шахом Аббасом I резко сократило армянское население региона[36].

XVIII век

В 1779 году, во время своего похода на Эривань, царь Грузии Ираклий II переселил в Грузию часть армянского населения Эриванского ханства[37].

XIX век

В 1795—1826 годах начинается новая волна антиармянских репрессий, которая привела к бегству около 20 000 армян в Грузию[38]. Несмотря на это в 1831 году, через 3 года после присоединения области к России, здесь проживало ещё 20 100 армян-старожилов[39].

В 1814 году последний эриванский сардар Гусейн-хан переселил в область Эривани тюркское племя карапапахов[40].

Правящая элита состояла главным образом из ханского двора, его близких людей и других членов каджарской бюрократии, вместе с некоторыми богатыми купцами. Она насчитывала более чем 200 персон, каждый из которых содержал большой двор и обширное семейство, зависевшие от его щедрости. Уильям Оусли, проезжавший через город Эривань в 1812 году, насчитал от 13 000 до 14 000 жителей; русский офицер Дмитрий Бобарыкин, сопровождавший генерала Ермолова в Персии, упоминает 12 000 человек; путешественник Роберт Кей Портер, побывавший в Эриване в 1818 году, до решающего русско-персидского конфликта, насчитал в этом городе 15 000 жителей. Население города и ханства увеличивалось с момента назначения нового хана. Принимая в расчет естественный прирост населения и наращивание численности войска, население Эривана накануне последней войны должно было приблизиться к 20 000 человек[41].

Каджарский Иран в течение своей истории многократно демонстрировало дискриминационную политику в отношении немусульман. В течение русско-турецких войн армяне неоднократно подвергались преследованиям. Подобная антиармянская политика особо усилилась в 1820-х годах. Некоторые армянские семьи были насильно высланы из Эриванского ханства в другие области Ирана, а многие молодые армяне оказались проданными в гаремы высших сановников Ирана и состоятельных лиц[42].

В 1826 году население Эриванского ханства составляло уже всего 110 120 человек и состояло из 31 588 оседлых и полуоседлых и 23 222 кочевых азербайджанцев (около 10 000 семей), 25 237 курдов (5 223 семей), 10 000 персов[Комм 1] (военная элита) и 20 073 армян (3 498 семей). Около 90 000 человек были мусульманами[44]. В результате многовековых изгнаний и эмиграций армяне составляли только 20 % населения ханства[2].

Этнический состав населения всего ханства до подписания в 1828 году мирного договора между Россией и Персией составляли мусульмане (персы, азербайджанцы, курды) и армяне[2][6]. Согласно «Камеральному Описанию», оседлые и полуоседлые мусульмане насчитывали примерно 50 000 человек. Однако эта цифра не учитывает оседлых и полуоседлых членов мусульманской общины, покинувших область после поражения Каджаров, а также убитых в ходе Второй русско-иранской войны. Воспользовавшись XII, XIII и XIV статьями Туркманчанского договора, члены персидской правящей иерархии, многие из которых проживали в городе Эривань, практически целиком переселились из ханства в Иран[41]. Российское «Камеральное Описание» насчитало в Эриванском ханстве 521 село. Эта цифра представляет собой все населенные сёла после русского завоевания, но не отражает точного количества поселений до. Однако описание упоминает примерно 300 брошенных сёл. Главными причинами этого были война, природные бедствия, и в особенности переходы населения после русско-персидских войн. Многие из этих сёл был вновь заселены армянскими иммигрантами, которые продолжали прибывать после русского завоевания и на протяжении оставшейся части XIX века из Ирана, других закавказских провинций и Османской империи[45].

Описание насчитало менее чем 10 000 жителей в городе Эривань[41]. За исключением элиты и армии, было незначительное перемещение остального оседлого населения в переходный период. Почти 10 000 оседлых мусульман, включая элиту, покинуло город либо погибло в ходе войны. Эривань покинули приблизительно 10% из более чем 18 000 полуоседлых мусульман, остававшихся в различных магалах ханства. До российского завоевания оседлое и полуоседлое персидское и тюркское население Эриванского ханства приближалось к 62 000 человек. В ханстве также проживало 24 500 человек курдов из различных племён, но после завоевания из них мигрировало приблизительно 14 500 человек и осталось 10 000 человек курдского населения в персидскую эпоху. Всё мусульманское население Эриванского ханства до российской аннексии насчитывало 87 000 человек, из которых приблизительно 26 000 человек отсутствовали после прибытия русских[46].

Социально-экономическое положение

За последние два десятилетия ханского правления не было общественного недовольства. Когда крестьяне оказывались под невыносимым угнетением, они бежали с территории; в целом администрация не обращалась жестоко с сельским населением. В реальности всё обстояло наоборот: крестьян привлекали из соседних ханств в Эриван, где сардар вновь заселял необработанные земли путем обещаний низких налогов для переселенцев. Одним из прямых индикаторов социального волнения является явное увеличение разбоя в сельской местности и насилия в городах, и ничего из этого не зафиксировано в Эриванском ханстве в правление Хусейнгулу Хана. Другим позитивным индикатором благосостояния крестьян и населения в целом является невысокое количество ранджбаров и относительно низкие ставки налогов в обмен на многочисленные службы — условия, которые не являлись господствующими в других закавказских ханствах или в собственно самом Иране[47].

Существуют многочисленные свидетельства о благоприятных социально-экономических условиях в ханстве. Большое количество государственных чиновников явно говорит о том, что экономика была в состоянии содержать значительный чиновничий аппарат. Объем торговли, количество домашних животных, объем производимой продукции и способность городского и сельского населения выплачивать различные налоги - всё это свидетельствует о стабильности области в этот период. Другим индикатором экономического процветания является количество мусульман и христиан, которые были в состоянии совершать относительно долгие и дорогостоящие паломничества к своим святыням. К примеру, в ханстве проживало 110 хаджи (лиц, совершивших паломничество в Мекку), 235 мешади (лиц, совершивших паломничество к гробнице Имама Рзы в Мешхеде), 344 кербелаи (лиц, совершивших паломничество к гробнице Имама Хусейна в Кербеле) и 71 мугаддаси (армян, совершивших паломничество в Иерусалим). Паломничество в Мекку стоило 150, в Мешхед — 75, в Кербелу — 50, а в Иерусалим — 100 туманов наличными деньгами. Общая стоимость этих поездок, совершенных в последние десятилетия ханского правления, приближалась к 60 000 туманов, или в два раза превышала объем всех собираемых ежегодно диваном со всего ханства налогов, выплачиваемых деньгами. Население обладало доходом, превышавшим все собираемые в ханстве налоги[48].

При таких условиях даже русские чиновники чувствовали необходимость высказаться о процветании ханства. Они осознавали, что главной причиной социально-экономического благосостояния Эривана являлась вовлечённость администрации в бо́льшую часть общественной и экономической жизнедеятельности. Помогая крестьянам каналами, семенами, орудиями труда, а горожанам - с торговлей и иными услугами, хан облагодетельствовал всех, включая самого себя[48]. Несмотря на то, что точное определение социально-экономического положения в Иране начала XIX века является затруднительным, имеющаяся на руках информация свидетельствует о том, что Эриванское ханство было далеко от крайнего угнетения и эксплуатации. Двадцатилетнее правление Хусейнгулу Хана Каджара возродило экономическое процветание ханства, восстановив его до условий, бытовавших на пике могущества Сефевидов[49].

После русского завоевания социально-экономические условия в ханстве резко изменились. Первым видимым эффектом стал исход большой части мусульманской элиты и кочевников. Сильно пострадали профессии, зависевшие от элиты, армии или кочевников — такие как изготовление седел, сапог, оружия, торговля предметами роскоши и многие другие. Исход кочевников также лишил область больших объемов масла, сыра и мяса. Потеря поставок ими шерсти повлияла на некоторые виды ткацкой промышленности. Новые русские пошлины привели к появлению новых торговых путей, лишив область большей части социально-экономических преимуществ. Барон фон Гакстгаузен отмечал в 1843 году:

«Город (Эриван) задавлен налогами, и утрата дохода является серьезным бедствием для жителей… От города также требуют сбора крупных сумм на общественные здания, мосты и дороги, на полицию, главный магистрат и его чиновников, общественных служителей, городского врача и так далее… Ремесла и торговля задавлены налогами; раньше местный купец платил по два аббаси за каждый лошадиный вьюк товаров, проходящих из Турции в Персию, тогда как сегодня товары из Персии облагаются экспортной пошлиной в десять процентов и такой же импортной пошлиной»[49].

Мусульмане, и армяне пострадали от такой резкой смены политики, но армяне при этом также получили некоторые выгоды. Прибытие приблизительно 45 000 армянских иммигрантов из Ирана и Османской империи добавило армянской общине ханства большое количество опытных ремесленников и домашних животных. Эмиграция мусульман также создала для армян возможность заполучить больше пахотной земли и пастбищ, чем они владели до этого. Вскоре они стали доминировать во всех крупных профессиях и большей части экономического производства области, чем это было до завоевания. По мере роста численности армянского населения росли и его социальная сила и статус. Армяне также получили выгоду от своего вероисповедания. Как у христиан, теперь уже принадлежавших Российской империи, у них появилось больше возможностей для социальной мобильности, путешествий, торговли, обучения и получения новых должностей в новом государстве, в особенности в таких центрах, как Тифлис, Баку, Москва и Санкт-Петербург. После веков мусульманского господства армяне Эривана начали избавляться от влияния исламских обычаев и стали открыты для западных и в особенности русских идеологий[50].

Быт

Более чем половина оседлых мусульман была фермерами; остальные были управленцами и военным персоналом. Рассеянные по свои маленьким сёлам, эти мусульмане состояли главным образом из тюркских племён баят, кенгерли, аккоюнлу, каракоюнлу, айрум, каджар и карапапах[46].

Остальные мусульмане были полуоседлыми или кочевниками. Все курды, примерно 20 000 азербайджанцев и незначительная часть армян вели некий пасторальный образ жизни или были настоящими кочевниками и использовали для этого более половины земель в ханстве. Большинство из мусульманских групп были организованы в кланы или конфедерации. Как и в некоторых других областях страны, в ханстве совместно проживало три категории полуоседлого и кочевого населения: крестьяне, которые сезонно пасли свои стада на горных пастбищах в течение дня и обычно возвращались домой при наступлении сумерек; полуоседлые пасторалисты, зависевшие от земледелия, но совершавших сезонные локальные миграции, ограничивавшимися 30 милями или меньше; и настоящие кочевники с отдельными летними и зимними стоянками, чьи миграционные пути отличались большими дистанциями. Первые две группы практиковали вертикальный номадизм, следуя по горам за прораставшей весенней травой по мере таяния снега и возвращаясь в свои сёла с наступлением сумерек или зимы. В обоих случаях значительная часть племени или села оставалась в своих поселениях, выращивая необходимые для выживания общины злаки. Таким образом, эти кочевники, составлявшие малую часть  общей сельскохозяйственной базы, практиковали разновидность номадизма, напоминавший Alpenalwirschaft или сезонный перегон скота на новые пастбища в Швейцарии и Тироле. Некоторые из этих полуоседлых жителей ранее были настоящими кочевниками, обнищавшими из-за природных бедствий, и по этой причине уже не могли содержать минимальное поголовье скота в своих стадах и, вероятно, были вынуждены перейти к земледелию. Многие из полуоседлых деревень были розданы во владение племенным вождям или контролировались ими; таким образом, полуоседлое население в целом частично сохраняло свои племенную структуру и приверженность[51].

Однако все курды и часть тюркских племён были кочевниками с отдельными  летними, или яйлагами, и зимними, или гышлагами, стоянками. Эти кочевники делились на две главные группы. Первые были группами скотоводов, состоявшими из 15-30 палаток и в среднем насчитывавшими менее чем 6 человек в семействе. Они объединялись с другими подобными общинами для формирования более крупных лагерей во время своих миграций и войн. Вторые были группами из 100 и более палаток и насчитывавших в среднем 7 человек а семействе. Они занимали отдельные районы и обычно имели общее происхождение. По соображениям безопасности обе группы объединялись с другими и образовывали конфедерации («эль» или «тайфа»). Их пастбищные земли и миграционные пути и территории считались частным владением этих крупных конфедераций (насчитывавших от 500 до 5000 палаток), численная мощь и политико-экономические связи которых позволяли им манипулировать или контролировать менее крупные кланы, а также получать привилегии от государства. Несмотря на то, что некоторые из крупных племенных групп претендовали на общее происхождение, чаще они состояли из различных кланов, объединенных под управлением одного лидера (хана, бека или калантара). Внутри конференции вождь или ильхан признавал глав или «катход» меньших кланов, а также вождей более крупных племён. Различные группы конфедерации  зимовали либо в сёлах оседлой части своего клана, либо в поселениях вблизи своих пастбищ, где они могли обменивать шерсть, сыр и масло на землянки и фураж[52]. Большое количество кочевников в ханстве имело важное значение не только из-за поставляемых ими продуктов животноводства и вещей ручной работы, но и из-за предоставляемых ими кавалерийских отрядов. Политическая структура этих племён была организована в систему, которая характеризуется как тюркская. С точки зрения организации эта система была очень продвинутой и следовала за существовавшим среди племён природным неравенством. Несмотря на то, что у каждого племени имелся свой вождь, доминировало одно племя, чей вождь становился главой всей конфедерации. До тех пор, пока вождь был в состоянии обеспечивать интересы всей конфедерации, ему повиновались и его клан обладал преимуществом во всех значимых вопросах. Очевидно, что соперничество между племенами и постоянные усиление и ослабление власти могли быть использованы, и использовались, эриванским сардаром в его собственных интересах. Несмотря на контакты и заимствования в сфере культуры, между тюркскими и курдскими кочевниками бытовала традиционная враждебность. На территории ханства были особые пастбища, принадлежавшие крупным курдским племенам[53].

Тюркские племена прочно контролировали незначительные пастбищные земли в центре и на севере ханства. В целом они были организованы в немного более крупные племенные группы и конфедерации, чем курды. Наиболее крупными племенами были карапапахи, с численностью, приближавшейся к 5000 человек, и айрумы, с более чем 3000 кочевников. За ними следовали 6 конфедераций, каждая из которых насчитывала приблизительно по 1000 членов — бёюк-чобанкара, саадлы, сейидли-ахсахлы, муганлы и два каджарских племени шахдили и cадаракли[53].

Карапапахи контролировали пастбища Ведибасара совместно с бёюк-чобанкара; в Ведибасаре также проживали и каджары,в окрестностях селений Садарак и Веди-Улья; муганлы проживали в Кярбибасаре. Айрумы располагались в Талине; сейидли-ахсахлы господствовали в одноименном магале; бёюк-чобанкара притязали на пастбищные земли Гырхбулага и Апарана, но делили Зангибасар с карапапахами. Эти крупные конфередерации полностью контролировали магалы Зангибасар, Талин, Апаран, Сейидли-Ахсахлы, Деречичак и Гырхбулаг. Менее крупным тюркским племенам разрешалось кочевать в северной Гёйче, Деречичаке и Саадлы. Таким образом, племя сарашлы обитало на равнине Ахрыджа и  северных склонах гор Ахманган в Гёйче и части Деречичака. Племена керимбейли, гафарлы, гёдаклы и джамилли были сосредоточены на западе озера Гёйча, а племени саадлы были отведены его традиционные пастбища в одноименном магале. Временами в пределы Шарура и Гёйчи вступала крупная конфедерация кенгерли, кочевавшая во всём Нахичеванском ханстве.  Большинство карапапахов и айрумов покинули ханство после русского завоевания и при помощи Аббаса Мирзы поселились в Азербайджане[54].

Курдские кочевники делились на три группы по конфессиональной принадлежности: суннитов, шиитов и езидов. Наиболее могущественными и крупными конфедерациями были сунниты, состоявшие из трёх главных групп: зилан, включавшая племя асни в 2000 семейств; джалали, с примерно 400 и бирюки с почти 300 семействами[54]. Были и две менее крупные федерации, например, радиканлы. Многочисленные мелкие племенные группы, насчитывавшие от 8 до 72 семейств, кочевали отдельно[55].  

Главными населенными центрами курдов-суннитов были Сурмалинский и Гарнибасарский магалы. Джалали проводили лето в Сурмали, а зиму в Гарнибасаре. Зилан проводили лето и зиму вдоль горной цепи Агрыдаг в Сурмали и Дерекенд-Парченисе. Бирюки проводили лето в Гёйче на северных склонах Ахриджи в Гёзялдере и Гаранлыге и зимовали в Шаруре. Вся конфедерация зилан, вместе с многочисленными мелкими племенами, эмигрировала в Османскую империю после русского завоевания. Описание также перечисляет в качестве покинувших ханство племена месркендли, кызылбаш ушагы, джамадинли, сакендли, халиханлы и билхиханлы из конфедерации джалали. Магал Сурмали покинуло наибольшее количество кочевников[55].

Курды-шииты были сгруппированы в две крупные и три мелкие конфедерации. Они почти целиком проживали в южной части магала Гёйча. Главная группа карачорлу насчитывала 650 семейств и состояла из следующих кланов: часанлы, гулаханлы, шадманлы, шейланлы, тахмасибли, хаджисамлы, султани, алианлы, баргушат, баб-али, гулукчи, халуджи, фаруханлы, гулуханлы и бозлы. Члены племени карачорлу зимовали в селениях Алимеммед Гышлагы, Веди-Суфла и Чаткаран в Гарнибасарском и Гёйчинском магалах. Второй самой крупной группой курдов-шиитов было племя милли, 350 семейств которого делили пастбищные земли с карачорлу. Тремя более мелкими племенами были алиханлы, колани и пюсьян, проводившие зиму и лето в Гёйчинском магале[55].

Последняя группа курдов, езиды, были отмечены Шопеном как состоявшие из 67 семейств. Согласно Шопену, всё курдское население после нескольких лет русского правления уменьшилось до 850 семейств[56].

Особой группой кочевников, не принадлежавших ни к одному конкретному племени, были цыгане. В ханстве кочевали три главные группы  христианских, суннитских и шиитских цыган: мютриб (сунниты), зимовавшие в селе Ходжа Парах в Зангибасарском магале, гарачы (шииты), зимовавшие в селении Киштак в Шарурском магале, и боша или армянские цыгане, проживавшие в пригородах Эривана. Эти группы, насчитывавшие примерно 100 семейств, были кузнецами, ветеринарами, артистами, чародеями, акробатами, аптекарями и жестянщиками. Они сезонно путешествовали вместе с кочевниками, выполняя уникальную функцию торговли и предоставления всех мелких услуг[56].

Ряд армянских историков, приводя цифры после 1830 года оценивают армянское население в эпоху персидского правления в 30—50% от всего населения. Однако, как представляется, в 1820-е годы армянский элемент составлял менее чем 20% (20 000) от общего населения Эриванского ханства, в то время как мусульманское население превышало 80%[57]. В любом случае, до раздробленности армянское население никогда не составляло паритета или большинства с мусульманами. Несмотря на то, что Описание зафиксировало армянское большинство в некоторых магалах, это произошло только после миграции с территории примерно 25 000 мусульман; по этой причине, нет никаких свидетельств об армянском большинстве в период персидской[Комм 2] администрации. Представляется, что единственным магалом, где могло быть армянское большинство, был Кярбибасарский магал с духовным центром армян в Эчмиадзине. Однако к 1832 году, после ухода тысяч мусульман и прибытия в ханство примерно 45 000 армян христианское население значительно выросло, пока не сравнялось по численности с мусульманским[59]. Однако только в последней четверти XIX века, после того, как русско-турецкие войны 1854—1856 и 1877—1878 годов привели ещё больше армян из Османской империи, армяне, впервые за многие века, превратились в большинство. Даже тогда, и вплоть до начала XX века, мусульмане составляли большинство в городе Эриване[60].

До разробленности армянское население проживало в городе Эриване и в некоторых магалах. Они предпочитали полностью оседлый земледельческий образ жизни или занятие различными профессиями. Незначительное количество армян было полуоседлыми селянами, зависевшими от земледелия, но также ограниченно практиковавшими местный пасторализм. В городе армяне проживали главным образом в районе Конд квартала Шахри. Несмотря на то, что в квартале Тепебаши проживало некоторое количество армян, в квартале Демирбулаг их не было. Армян не было в магалах Саадлы и Шарур и очень мало — в магалах Сейидли-Ахсахли, Гарнибасар, Ведибасар, Гёйча, Апаран и Талин[61]. Более чем 80% армянского крестьянства было сконцентрировано в магалах Гырхбулаг, Кярбибасар, Сурмалу и Сардарабад. Подобно другим меньшинствам Ближнего Востока, армяне жили по соседству друг с другом, вблизи своих религиозных и административных центров[62].

Религия

Религиозные деятели, были практически свободны от вмешательства правительства. Хан имел право назначать определенных религиозных сановников. Таким образом, некоторые члены этой духовной иерархии получали жалование от государства, но большинство обладало финансовой независимостью от дивана. Эти учреждения обладали собственными источниками дохода в форме благотворительных пожертвований (вакф) и вознаграждений за услуги, выплачиваемых их единоверцами и варьировавшихся от одной пятой до одной сороковой дохода семейства[63]. Иерархия также финансировалась тиюлями и официальными налогами, собираемыми для особого религиозного учреждения. Нет свидетельств о наличии в Эриванском ханстве наиболее важных шиитских духовных лиц, муджтахида или аятоллы[64].

Мусульманская духовная иерархия ханства, также как и других центров Каджаров, состояла из учёных ахундов: шейхулислама, который был официальным духовным главой общины и чья должность финансировалась государственным тиюлем; имама-джумы, который был руководителем пятничных молитв в мечети, и различных судей или газы и смотрителей гробниц или мутавалли. Остальные были муллами, проповедниками или ваизами, руководителями полуденных молитв (имам-и пяндж намаз) в меньших мечетях, чтецами Корана (марзияхан) и муэдзинами, все из которых руководили различными социальными функциями своих общин. Ахунды и муллы действовали в качестве учителей, служили в качестве судей шариатского суда и следили за общим благосостоянием мусульман. Насчитывавшие примерно двести человек, они руководили свадьбами, разводами, завещаниями, похоронами, обрезаниями и судебными процессами — функциями, которые сегодня обычно исполняются государством[64].

Административно-территориальное деление

 
Административная карта Эриванского ханства[65]

Ко второму десятилетию XIX века территория Эриванского ханства была разделена на 15 магалов, которые обычно носили названия по названиям разграничивавших их рек или ручьёв[66].

Зангибасарский магал

Являвшийся важным населенным центром, простирался от южной части города Эривань до реки Аракс. Несмотря на то, что в XVIII веке он был частью магала Гырхбулаг, к XIX веку он стал отдельным магалом. Центром для 26 сёл этого округа было село Улуханлы. Округ орошался рекой Зангичай и частью ручьёв Гырхбулага посредством множества искусственно созданных каналов[67].

Сёла

Шенгавит-Баят, Чарбаг (Чахарбаг), Шенгавит, Норагавит, Бейбутабад, Улуханлу, Ашагы Нежли, Юхары Нежли, Хаджи Ильяс, Галалы, Агджагышлаг, Ширабад, Арбат, Ходжа Парах, Гёк-Гюнбед, Сарванлар-Хараба, Демирчи-Шоллу, Гарагышлаг, Вермаз-яр, Донгузкян[68], Сарванлар-Улья, Рейханлы, Абулькенди, Сеидкенди, Сарыджалар, Шёллю-Мехмандар[69].

Гарнибасарский магал

Располагался к западу от озера Гёйча и простирался на юге до реки Аракс. Основное население составляли кочевники и некоторое количество оседлых мусульман, а также мало армян. Его центр, село Гамарли, окружали 52 села. Через округ протекала река Гарничай[70].

Сёла

Агхамзали, Джабачылы, Гаратапа, Гарадаглы, Харатлы, Богамлы, Имамшахлы, Гарагоюнлу, Койласар-Улья, Тоханшахлы, Шейхзад Али, Тамамлы, Гарахамзали, Шейхдамлы, Башин Али, Угурбейли, Чинаханлы, Дялиляр-Бёюк, Дялиляр-Кичик, Новрузлу, Гямярли, Даракали, Юва[69], Масумлу, Бекдживазлы, Бозаванд-Ахунди, Арташат, Гурбангулу, Тяпябаши, Двин, Аязлы, Бозаванд Гуламали, Доггуз, Яманджалы, Мехраблы, Агджагышлаг, Дженнетли, Агбаш, Ипекли, Койласар-Суфла, Арпава, Гаравели, Аратан, Эминджа, Аралыг, Джуфтлик, Сирбоган, Бейбут, Гилянар, Кёрпюгулагы, Гёль, Кохт[71].

Ведибасарский магал

Располагавшийся на левом берегу Аракса, был окружён магалами Шарур, Сурмали, Гёйча и Гарнибасар. В нем проживало большое количество кочевников, но практически не было армянских семейств. В предыдущем веке Ведибасарский магал был частью Гарнибасарского. В округе насчитывалось 22 села с центром в Девели. Его главными водными источниками были река Ведичай и ручьи Гапана[72].

Сёла

Хорвираб, Веди-Суфла, Алимеммед Гышлагы, Шютлю, Халиса, Девели, Веди-Улья, Дашлы, Гёраван, Енгиджа, Афшар, Садарак, Асни, Горки, Кадили, Гараагадж, Джамышбасан, Джехин, Джирманис, Гёзсуз, Армик[73].

Шарурский магал

Самый южный округ ханства, граничил с Нахичеванским ханством и Иранским Азербайджаном. На его территории проживало большое количество кочевников, но не было армян. Этот округ, составлявший в прошлом часть Нахичевана, был включён в состав ханства только в начале XIX века. Его центром была Енгиджа, управлявшая 50 сёлами. Главным источником ирригации был восточный[74].

Сёла

Гушчу-Демирчили, Махта, Дудянгя, Зейвя[73], Норашен-Суфла, Аксикенд, Махмудкенди, Норашен-Улья, Лошан, Дашарх, Кюркчюлю, Кюрдкенди, Шахрияр, Енгиджа, Чомахтыр, Чярчибоган, Мухаммед-Сабир, Муганджик-Мирза Мюслюм, Муганджик-Мехраблы, Гархун, Аралыг-Келбали Хан, Аралыг-Мухаммедали Бек, Сиягут, Кёсаджан, Парчы, Элекли, Ялгызагадж, Вермаз-яр, Ханлыглар, Ибадулла, Гышлаг-Аббас[75], Томаслы, Вайхыр-Суфла, Сардарабад, Диядин, Араб-Енгиджа, Гарахасанлы , Бабеки или Абисия, Кештас, Дярвишляр, Арбатан, Халадж, Алышар, Муганлы, Горчулу, Аг Ахмед, Гарабюрдж, Тезекенд, Бурунлу, Вайхыр-Улья[76].

Сурмалинский магал

Располагался на правом берегу Аракса, между этой рекой и горами Арарат. В этом очень густонаселённом округе проживало наибольшее количество кочевников ханства. Его центр, Игдыр, управлял 49 сёлами, окружавшими гору Арарат. Его северо-западная часть орошалась рекой Аракс; на юге, где господствовал пасторальный номадизм, сельское хозяйство было незначительным[67].

Сёла

Арх-ери, Рахматабад или Рамазанкенди, Хасанабад, Сулейманабад, Дженнетабад, Дашбурун, Тоханшахлы-Каджар[76], Тоханшахлы-Баят, Гёкчали, Ширачи, Сафаргулу, Алиджан, Хусейнкенди, Мюршюдали Гышлагы, Зюльфюгар, Теджирли, Эвчиляр, Имарат, Наджафали, Гази Гышлагы, Элетли Паник, Гызыл Закир, Газанчы, Сарычобан, Агавер, Аг Мухаммед, Арабгирли, Молла Ахмед, Яйджы, Гузугюдян, Гасымджан, Блур, Аг Вейис, Али-Гямярли[77], Хошхабар, Халфали, Игдыр, Ибрахимабад, Бахарлу, Аргаджи, Мялякли, Каракоюнлу, Дашлыджа, Сичанлы, Гызыл Кюла, Гюллюджя, Молла Гамар, Джанджавад[78].

Магал Дерекенд-Парченис

Также располагавшийся на правом берегу Аракса, был наиболее юго-западным округом и находился на западе от Сурмали. Он был главным центром кочевого племени асни[67]. Ранее он считался частью округа Сурмали, но Хусейнгулу-хан выделил его в отдельный округ и учредил административный аппарат для управления важными соляными копями Кюльб. Его 55 сёл — 26 в Парченисе и 29 в Дерекенде, административный центр которых находился в Кюльбе, орошались притоком Аракса[79].

Сёла

Кюльб, Гарагала, Пирили, Тураби, Гамышлы, Гатырлы, Яглы, Гюльахмед, Гызылбулаг, Таузгёль, Инджа, Аббасгёлю[78], Аликёса, Парченис-Хараба, Хамиркясян, Парченис-Галача, Гуруагадж, Демирсыхан, Гая-Хараба, Алчалы, Гараджейран, Чаткаран, Гандзак, Гаягышлаг, Гюлаби, Акерак, Суки́, Кагин, Хасанджан, Хадимли, Сарабдал, Чичякли, Кялякли, Гумбулаг, Хасанкенди, Акдис, Союгбулаг, Джандервиш, Амироджаг, Гырхбулаг, Галача, Огрунджа[80], Агдаш, Джафарабад, Гарадаш или Байрамкенди, Аливерди-Хараба, Герампа-Ашагы, Алимали, Тякялти, Чыраглы, Парнаут, Ирабад, Османкенди[81].

Магал Саадлы

Самый маленький в ханстве, располагался по соседству с Карсским пашалыком, на территории между западным Арпачаем и рекой Аракс. В округе, где не было армянского населения, господствовало племя саадлы. Он состоял всего из 9 сёл с центром в Хейрибегли[82].

Сёла

Сёйютлю, Хусейнкенди, Джирюхли, Элимджан, Хаджибайрамлы, Агрысифят, Хейрибеглу, Ассар, Шахварид[81].

Талинский магал

Находившийся между горой Алагёз и западным Арпачаем, граничил с Грузией и располагался на главной дороге, связывавшей две области. Округ не был крупным центром населения, в нём было всего 20 сёл; однако через его центры, Мастару и Талин, проходили важные торговые пути к Чёрному морю и, через Тифлис, в Россию[79].

Сёла

Нор Талин, Эшняк, Мехрибанлы[81], Иринд, Гаргаговмаз, Агджагала-Улья, Агджагала-Суфла, Яшил, Башсыз, Багджаджыг, Шейх Хаджи, Дядяли, Аралыг, Хин Талин, Гёзлю, Ени Кармазили, Гул Дервиш, Адыяман, Мастара, Сёйюдлю[83].

Магал Сейидли-Ахсахли (Сеидли)

Располагался на юго-восточных склонах горы Алагёз. В округе, насчитывавшей всего несколько армянских семейств, господствовало племя саадлы. Он состоял из 20 сёл (11 в сейидли и 9 в ахсахли) с центром в Уши, на берегу притока Аракса[84].

Сёла

Диян, Гараджалар, Аван, Махта, Киош, Койтул, Уджан, Дигир, Перси́, Кётанлы, Назиравари[83], Ени Газанфар, Сергеул, Уши́, Кичиккенд, Бабакиши, Кирашли, Калашкенди, Тигид, Гараджейран[85].

Сардарабадский магал

Располагался на левом берегу Аракса. В сельской части этого округа проживало большое количество курдов, а в 22 сёлах проживало смешанное армяно-тюркское население. В период нахождения на должности Хусейнгулу-хана здесь была построена крепость, как для защиты от вторжений со стороны России и Османской империи, так и в качестве летнего места отдыха для правящих кругов ханства. Некоторые из сёл округа были розданы в качестве тиюля или земельного пожалования в обмен на службу членам правящей иерархии, и его административный центр, Сардарабад, служил в качестве второй резиденции правительства ханства[79].

Сёла

Шарифабад, Гархун, Туркменли, Чубугчу, Маркарагёк, Эвчиляр, Агджа-арх, Армудлу, Узуноба, Ийдали, Годжаярали, Джанфеда, Гузугюдян, Курдукули, Тападиби, Кярим-арх, Сардарабад, Молла Баязид, Кечили[85], Шахрияр, Джафарабад, Кёллуг-арх[86].

Кярбибасарский магал

Густонаселённый и богатый округ, находился в самом центре ханства. В этом округе располагался духовный центр всех армян, Святой Престол Эчмиадзина[79]. Налоговые ведомости упоминают 40 сёл с административным центром бюрократии магала в селе Аштарак. Воды Апарансу и Кярбичая, двух притоков Аракса, были направлены в разветвленную ирригационную сеть[87].

Сёла

Гямярли, Хатун-арх, Мирза-Хусейн, Сефиабад, Аралыг-Коланы, Зейва, Ясаглы или Ашагы Аглянлы, Алибейли, Абдуррахман, Учкилисе, Герампа, Муганджыг, Самангар, Айтахт, Кёрпали, Кюрякендли, Агджагала, Кызнауз, Агнатун, Франганоц, Тусс[86], Хаджи Гара, Мулла Дурсун, Хаджилар, Арамлы, Аярлы, Гызылдемир, Ошакан, Аштарак, Парпи, Такия, Акерак, Патриндж, Акис, Бюракан, Эргов, Талыш, Талыш-Акерак, Калашан, Егвард[88].

Магал Апаран

Наиболее серверный и один из самых горных, находился поблизости берегов Апарансу. В нём практически не было оседлого армянского населения или мусульман, поскольку он был зоной боевых действий и располагался прямо на пути вторжения из Грузии. Округ был населен в основном племенем бёюк-чобанкара. Его 39 поселений, большинство из которых принадлежало кочевникам и служило в качестве зимней стоянки или военных гарнизонов, управлялись из Баш-Апарана[89].

Сёла

Могни, Ховнанаванк, Бёюкь Кярби, Кичик Кярби, Сагмосаванк[88], Акина-Гёк, Галача, Гюнбяз, Базарджыг, Ширагала, Тякярли, Булхейир, Гаракилиса, Аствацнакел, Гушчу, Аликючюк, Чамирли, Молла Гасым, Дамджылы, Сачили, Эмирли, Гюлаби, Сарыбудаг, Сама-Дервиш, Гюллюджя, Мелкумкенди, Хаджи Багир, Гаранлыг, Баш-Апаран, Дамагёрмаз, Миряк, Меликкенди, Гурубогаз, Гандагсаз, Джарджайыш[90], Чобан-Чоракмаз, Гарагала, Джянги[91].

Магал Деречичак

Граничил с Грузией и простирался до северной оконечности озера Гёйча. Его мягкий климат делал его идеальным летним местом отдыха для элиты ханства. В этом округе было 39 селений с центрами в Деречичаке и Бджни. Территория орошалась Мисхансу, притоком Зангичая[87].

Сёла

Аллах-Парс, Ровзанлар, Гюмюш, Арзакян, Дялиляр, Гябр Али, Деречичак, Соллак, Кахси, Агпара, Макраванк, Ашагы Ахта, Юхары Ахта, Гарнигов, Рандамал, Занджирли, Фаррух, Бабакиши, Делипаша, Саринджан[87], Тайчарых, Горчулу, Чёпюр Али, Дедегышлаг, Тякялик, Улашыг, Гарагала, Горуг-Гюней, Яйджы, Тутмашен, Цахкунг, Шахрис, Черчер, Бёюкь Ордякли, Гомадзор, Цакмакаберд, Чубуглу[92].

Магал Гёйча

В самом крупном округе ханства, находилось пресноводное озеро Гёйча. Однако тяжёлые климатические условия и многочисленные битвы предыдущего столетия сократили численность населения, и попытки последнего эриванского хана вновь заселить его не были полностью безуспешными. Территория была в основном населена кочевыми племенами, и его армянское население было немногочисленным. В нём было 59 небольших селений, в части из которых зимой проживало кочевое население . Их центром был Гавар, иногда называвшийся Аваном. Магал Гёйча орошался многочисленными ручьями, бравшими начало в горной местности и выпадавших в озеро[93].

Сёла

Бейлихусейн, Зейналагалы, Рахманкенди, Аггала, Агриванк, Гызылджыг (Абулькенди), Норадуз, Гышлаг, Гавар, Гюльали, Кёса Мехеммед[92], Пашакенди, Делигардаш, Гюзяджик, Башкенд, Эйранис, Атамхан, Велиагалы, Тезекенд, Деликдаш, Гёлькенди, Ашагы Адыяман, Юхары Адыяман, Абдулагалы, Гёзялдере, Аггыраг, Юхары Гаранлыг, Ашагы Гаранлыг, Золахач, Кёланы-Кёрлан, Алчалы, Гарасаггал Гышлагы, Ярпызлы, Загалы, Гызылбулаг, Гырхбулаг, Ганлы Аллахверди, Басаркечар, Хошабулаг, Ашагы Кейти (Салманкенди)[94], Баш Кейти, Эллиджа, Дашкенд, Даш Кейти, Татулу Гышлагы, Зерзебиль, Зод, Аг Йокуш, Огрунджа, Бёюкь Мазра, Кичик Мазра, Кясямян, Шишгая, Чиль, Арданидж, Адатапа, Шор Али, Агбулаг, Тохлуджа[95].

Магал Гырхбулаг

Важный, располагавшийся в центре и частично окружавший Эриван округ, отделялся от магалов Гёйча и Деречичак горами Ахманган, а от Зангибасарского и Гарнибасарского округов рекой Зангичай. Его 22 крупных села снабжали Эриван продуктами ежедневного потребления. Административным центром было село Канакир. Округ орошался Гырхбулагом, рекой с сорока ручьями[45].

Сёла

Охчаберд, Джувризи, Кемаль, Тутия, Заар, Чаткаран, Гюмрис, Агадзор, Башкенд, Шахаб, Арамюс, Дзак, Аринджа, Аван[96], Чалмакчи (Норки), Канакер, Пютгин, Мёхюбб, Иллар, Элкован[68].

Форма землевладения

Ранние Каджары обладали ограниченными административным и военным ресурсами, что порождало проблемы в их стремлении к установлению и поддержанию контроля над землёй — главным источником дохода и власти как отдельных людей, так и государства. Представление, что вся земля принадлежала правителю, постоянно выдвигалось двором, но претворить его в жизнь могло только сильное центральное правительство. В периоды династических затруднений или слабых правителей могущественные персоны неизбежно выдвигали претензии на земли, в теории принадлежавшие государству, и присваивали доход с них, что ещё больше ослабляло власть центрального правительства. Этот процесс останавливался с приходом к власти нового сильного правителя. Несмотря на то, что в эпоху Сефевидов представление о монархе как о единственном землевладельце в государстве укрепилось, в реальности всё обстояло иначе[97]. Сефевиды, подобно своим предшественникам, не имели возможности платить своим войскам и были вынуждены выделять крупные области военачальникам. Сперва им отводился только доход с этих земель, затем отчуждалась сама земля, и наконец, сами земли отчуждались и превращались в де-факто частное владение. Однако теория о шахском праве собственности на землю давала правителю возможность конфисковать землю и начинать цикл заново[98].

Хаос, последовавший за падением Сефевидов, поспособствовал узурпации земель местными магнатами и военоначальниками. В период возвышения к власти Каджары нуждались в помощи этих магнатов. По этой причине они не ставили под вопрос законность этой узурпации. После прихода к власти новой династии она попыталась привести ситуацию под контроль, однако этому препятствовало отсутствие эффективной бюрократии и армии. Новые правители были вынуждены отчуждать очередные крупные территории от центральной казны и делегировать власть над отдаленными областями военным губернаторам. Земли, лежавшие близко к центру власти Каджаров, оставались под более крепким контролем государственного дивана, но отдаленные территории оставлялись на попечение принцев и военных управленцев. Несмотря на то, что эти правители признавали шаха и центральную бюрократию в Тегеране, временами присылая роскошные дорогостоящие подарки, они контролировали бо́льшую часть земель и доходов в своих провинциях[99].

В начале XIX века земельные владения Каджаров и до них Сефевидов делились на семь категорий: «халиса», также известная как «хасс», или личные владения шаха и его семейства; «дивани» или государственные земли, управлявшиеся непосредственно государственной канцелярией; «тиюль» или государственные земли, жалуемые взамен платы за службу; «мюльк», также известная как «арбаби», или частные владения различного размера (включая мелкие участки и усадьбы, фермы, называемые «хурда малик»); «вакф» или дарственное благотворительное имущество, принадлежавшее религиозным институтам; «яйлаг», «гышлаг» и «иль-рах» или традиционные пастбища и миграционные маршруты кочевников; и «мават», или бесхозные, заброшенные и некультивируемые земли[98].

Несмотря на то,что все эти категории землевладения существовали и в Эриванском ханстве, некоторые из них были затронуты местными условиями и отличались по своей структуре от других частей Персии. Благодаря стратегическому местоположению ханства и происхождению Хусейнгулу Хана Каджара и его родственным связям с шахом, все земли в ханстве контролировались не Тегераном, а сардаром Хусейнгулу. В отличие от тегеранской администрации, эриванский диван управлял чётко определённой и компактной территорией и был в состоянии вести более детальную отчётность о всех земельных владениях в ханстве[100].

Халисе

Халисе, то есть владения короны, напрямую управлялась шахским контролёром, направлявшим доход в личную казну. В хаосе, сопровождавшем падение Сефевидов, большая часть земель халисе, которые и сами были следствием узурпации государственных и общественных земель, перешла в другие руки. Возвратив часть из этих земель, Каджары переводили их в категорию «дивани», дарили их вакфам, или, чаще всего, сохраняли их за собой в качестве «хасса». В находившемся далеко от правящего центра и населенном большими группами кочевников Эриванском ханстве шахские владения в современный период были незначительными. Нет свидетельств об обширных владениях короны в какой-либо из областей, лежавших за Араксом в XVI-XVII веках. В самом деле, первоисточник от XVIII века сообщает всего о четырёх деревнях, подпадавших под эту категорию. Несмотря на то, что к XIX веку Каджары формально контролировали бо́льшую часть региона, лежащего за Араксом, нет свидетельств об увеличении доли «хасса» в ханствах. Однако азербайджанские ханы посылали ко двору в Тегеране коней, отборную продукцию и европейские механические диковинки[101]. Не был исключением и Хусейнгулу Хан во время своего визита в Тегеран в 1822 году он презентовал шаху большой сад Дальми в качестве владения короны[102].

Дивани

На пике могущества Сефевидов и в правление Надир Шаха Афшара земли категории дивани находились под личным контролем монарха, который обычно не делал различия между ними и владениями короны. При развале центрального правительства большая часть этих земель также переходила в де-факто частное владение. Конфискация земель стала привычным инструментом для Каджарских предводителей в их попытках восстановить земли халисе или дивани и наполнить опустевшую казну. Однако слабость центральной администрации и отсутствие точных списков дивани в правление первых двух Каджарских монархов означала, что только ⅕ всех пахотных земель в собственно владениях Каджаров могла быть классифицирована как дивани. Как уже было отмечено, Эриван обладал более точными списками всех земельных владений в ханстве. Организованная бюрократия и регулярная армия превратили Эриванский диван в главного землевладельца в области. Он контролировал 67,4% или 350 сёл — намного более крупное владение в пропорциональном сравнении с центральным правительством. Собирая с этих сёл две трети всей производимой продукции, Эриванский диван был в состоянии финансировать многочисленные затраты ханства[103].

Тиюль

Термин «тиюль» или «тююль», как и «икта» и «союргал» Сельджуков и Сефевидов, подразумевал различные виды земельных пожалований Каджаров. В некоторых случаях он означал жалование дохода с определенной должности, в других государственных земель в обмен на службу[104]. В некоторых случаях, в особенности в землях кочевников, владелец обязывался предоставлять военный контингент. В иных тиюль означал всего лишь право собирать налоги с определенной территории, которая могла быть владением короны, третьего лица или лица, которому был пожалован тиюль, что в этом случае означало попросту освобождение от налогов[105].

Тиюль мог быть пожизненным и был ненаследственным, за исключением случаев, когда наследники продолжали нести ту же службу, что и их предшественники. Не обладая достаточными финансовыми средствами, ранние Каджары были вынуждены выделять значительную часть центральных земель дивани в качестве тиюля. Более стабильное финансовое положение Эривана в период нахождения на должности последнего хана позволяло его дивану жаловать в качестве тиюля лишь малую часть (12,6%) земель ханства[105].

В период губернаторства Хусейнгулу Хана система тиюлей эффективно функционировала в качестве альтернативы прямым денежным выплатам из казны за оказываемую службу. Сардар строго контролировал эти жалования и требовал несения службы в полном объеме. Жалования отзывались, если владелец или «тиюльдар» пренебрегал своими обязанностями. В то время как в собственно в Каджарском государстве некоторые тиюли отчуждались от короны своими тиюльдарами и переходили к их наследникам в качестве наследственного имущества, в Эриване подобные случаи были редкими[106]. Когда тиюль повторно жаловался члену того же семейства, потомку разрешалось удерживать за собой тиюль только в том случае, если он соглашался нести связанную с ним службу. Несмотря на то, что тиюль также мог означать право на воду, продукты, монополию, крупные или мелкие административные должности и даже службу, в списках Эриванского дивана наиболее часто встречается его форма в виде земельного пожалования вместо выплаты денежного жалования. В реальности само Эриванское ханство также можно рассматривать как тиюль, пожалованный шахом хану в обмен на его службу в качестве сардара[105]. Предводители крупных кочевых племён в ханстве получали свои тиюли при условии предоставления их племенами военных контингентов, в частности кавалерии. В отличие от территории Ирана, где существовали полные или освобождённые от налогов тиюли, хан Эривана жаловал только ограниченные, подверженные налогообложению тиюли[107]. Тиюльдар посылал дивану заранее обговоренную сумму или часть продукции - обычно одну десятую. Власть тиюльдара могла быть ещё более урезана ограничением его права на сбор доходов определенным периодом. Количество пожизненных тиюлей или «хамесале» также удерживалось на минимальном уровне, что давало хану ещё больше контроля над распределением и владением земли[108].

Права тиюльдара на землю были четко определены и ограничены. Он не имел права отнимать землю у крестьян или изгонять их из общины. Если требовалось наказание, то оно исполнялось старостами сёл и представителями дивана. Крестьяне могли свободно покидать село тиюльдара без его разрешения. Тиюльдар мог обрабатывать часть их земли, не бо́льшую, чем размер среднего крестьянского участка. При наличии определенного права он также мог требовать отправления на нём барщины и мог брать до двух харваров или от одной сороковой до одной двадцатой продукции с этого участка. Однако тиюльдар был обязан проживать на своей земле и не мог быть отсутствующим помещиком[108].

В Эриванском ханстве существовали два редких вида тиюля. Первым был «арпалык», позволявшим вождям кочевых племён и иным лицам собирать определенное количество овса с земель дивани, который иногда использовался для поддержки лиц, искавших в ханстве политическое убежище. К примеру, грузинский принц-перебежчик Александр получил крупное имение в качестве арпалыка во время своего проживания в ханстве[108]. Вторым видом тиюля был «мюльк-тиюль», предоставлявший некоторым вельможам и крупным должностным лицам процент от доходов, официально причитавшихся Эриванскому дивану с крупных мюльков или «частных владений». В этом случае для выплаты жалования некоторым чиновникам вместо доходов от земель дивани использовался доход с мюлька. Как представляется, главной целью «мюльк-тиюля» было напоминание землевладельцам о том, что они и их предполагаемые «частные владения» не были освобождены от налогов. Это представление базировалось на том, что все земли мюльк были когда-то землями дивани, хасса или тиюлями. И хотя в ханстве было всего семнадцать таких мюльк-тиюлей, сама подобная практика заставила некоторых авторов поверить в то, что в Закавказье мюльк был всего лишь иной формой тиюля[109].

Списки дивана Мирзы Исмаила, последнего мустоуфи Эривана, перечисляют различных тиюльдаров ханства до русского завоевания. Из них становится ясно, что в последние годы персидского правления их было только сорок пять человек. Интересно, что после завоевания русские, опросив местных жителей, обнаружили лиц, заявивших претензии на ещё двадцать тиюлей. Это резкое увеличение могло быть как последствием русской политики классификации любых земель, хоть как-то напоминавших тиюли, в качестве государственного имущества, так и попыток населения незаконно завладеть землёй в течение послевоенного беспорядка, в частности по той причине, что новое правительство было склонно оставлять бывших тиюльдаров на их должностях[109].

Налоговые списки Мирзы Исмаила показывают, что главная часть тиюлей — примерно 75% жаловалась военным, в то время как шейхулислам, видные судьи и главные чиновники гражданской бюрократии получили оставшиеся 25%[109]. Военные тиюли обычно находились в зоне кочевой и полуоседлой концентрации, а другие в густонаселенных сельскохозяйственных районах. Тиюли определенных магалов удерживались определенными группами или лицами. К примеру, курдские вожди владели тиюлями магала Сурмалы, мирбёлюк-баши Мухаммед Джафар Хан владел всеми тиюлями магала Дерекенд-Парченис, а гражданским предводителям армян были пожалованы тиюли магала Деречичак[110].

Мюльк

В раннекаджарский период земли, принадлежавшие частным лицам и при этом не являвшиеся дивани, тиюлем или вакфом, назывались «мюльк» или «арбаби». Эти земли могли продаваться, покупаться и передаваться по наследству и считались личной или частной собственностью[110]. В периоды хаоса тиюльдары и другие чиновники были склонны рассматривать свои участки в качестве мюлька; в реальности в подобные периоды многочисленные землевладельцы увеличивали свои земельные владения за счёт покупок и захватов. Конфискация мюльков была привычным инструментом для Каджаров в их стремлении превратить мюльки во владения дивани и особенно хасса — достаточной причиной считались задержка в выплате налогов, восстания или потеря должности или влияния. Когда видная личность теряла расположение монарха, то его имущество возвращалось в диван или передавалось под опеку для обеспечения хорошего поведения наследников. Подобные действия затем оправдывались юридической фикцией, что земля изначально была роздана в качестве узуфрукта. Шах и сардар широко использовали это право. К примеру, владения Садик Хана, полководца Ага Мухаммед Шаха, завладевшего четырьмя сотнями сел в Серабе и Гармруде, были конфискованы после его казни Фатали Шахом. Близкие к шаху министры были особенно подвержены внезапному несчастью. Земли Садр-и Эмина, министра Фатали Шаха, были сперва конфискованы его соперниками, а затем, после падения этих соперников — государством. Такие земли назывались «амлак-и забти́» или конфискованными землями. Имущество оставалось в руках у государства до тех пор, пока семья не возвращала себе шахское расположение; однако в качестве средств для существования родственники подсудимого получали часть доходов с земель в качестве пособия («мустамарри»)[111].

Главное отличие между мюльком и тиюлем заключалось в том, что мюльк был легально наследуемым, в то время как тиюль — нет. Некоторые авторы, путая использование этих двух терминов в Закавказье, пришли к выводу, что мюльк был доходом в обмен на службу. Другие рассматривают его в качестве наследуемого имущества с привязанной к нему службой государству. Третьи же оспаривают существование в Персии частной собственности как таковой, ссылаясь на тот факт, что вся земля принадлежала шаху. В теории это наблюдение о шахском праве на собственность является верным, но на практике с мюльком обращались как с частной собственностью, как видно из многочисленных документов эпохи[111]. В документе, датированном от 1 июня 1801 года утверждается, что Акоп Джрабердци продал свой дом за два тумана. Этот акт был засвидетельствован соответствующими властями и расценен как абсолютно законный; ни от продавца, ни от покупателя не требовалось ни разрешения, ни уплаты государству каких-либо пошлин. Тот простой факт, что частные лица могли также жертвовать свое частное имущество в качестве вакфа, прекращая тем самым выплаты государству, также говорит о том, что они обладали полным контролем и правами на это имущество[112].

В Эриванском ханстве мюльк обозначал крупные и мелкие земельные участки, права на воду, права на аренду, права помещика и права на такое недвижимое имущество, как бани, мельницы, деревни и другое. Село, находившееся в собственности всех проживавших в нём лиц, также считалось мюльком. Если кто-то владел домом или деревом, даже на землях дивана, то это считалось его мюльком. За исключением общинных земель, мюлькадар мог продать, передать по наследству, сдать в аренду или использовать в качестве дополнительного источника дохода любую долу от своего владения. Единственное крупное ограничение для мюлькадара заключалось в том, что он не имел права изгонять крестьян со своей земли; однако подобное происходило время от времени в Эриване, и чаще — в Нахичеване и Карабахе, что порождало большие массы безземельных крестьян. В конечном итоге мюльк был де-факто частной собственностью и рассматривался в качестве такового со стороны шариатского суда. Важно также добавить, что от мюлькадара обычно не ожидалось несения службы, однако мюлькадар или лица, жившие на мюльковой земле, были обязаны платить налоги дивану[112]. В отличие от собственно владений Каджаров, в Эриванском ханстве не было мюльков, освобожденных от уплаты налогов[113].

Несмотря на наличие полного списка тиюлей в Эриване, нет детального списка мюльков в период нахождения на должности Хусейнгулу Хана. Частая смена мюлькадаров и очевидное сопротивление занесению мюльков в списки «частного имущества» как со стороны государства, так и со стороны сомнительных владельцев не оставили историкам точных данных о количестве мюлькадаров в Эриванском ханстве. Однако в более раннем документе перечисляется временное имущество предыдущего хана Мухаммедхусейн Хана Каджара, управлявшего ханством до 1801 года. Он владел тринадцатью деревнями в Гырхбулагском, семью — в Гарнибасарском, девятью — в Кярбибасарском, девятью — в Сурмалинском, восемнадцатью — в Шарурском и одиннадцатью в других магалах ханства. Должно быть, став ханом, Хусейнгулу Хан завладел контролем над большинством этих деревень, но даже это имущество было не мюльком в юридическом плане, а источником дополнительного дохода, в форме тиюля за службу, в его частный кошелёк[113].

Иными словами, некоторые крупные землевладения в Закавказье, насчитывавшие от десяти до сотни сёл, были мюльком, который изначально был тиюлем, пожалованным губернаторам взамен на их официальную службу. Этот тип тиюля обычно передавался новому губернатору и его семье после падения или смерти предыдущего хана, но поскольку многие из этих ханов наследовали своим отцам и их тиюли жаловались повторно, оставаясь за семейством на протяжении многих поколений, то они сумели накопить крупные частные земельные владения из имущества, которое поначалу являлось тиюлем[113]. Как уже отмечалось, это не относилось к ханам Эривана и Нахичевана, которые назначались шахом, а не наследовали свои должности[114].

Сохранившиеся земельные реестры показывают, что в раннем Каджарском Иране ⅛ всех пахотных земель в провинциях Фарс и Исфахан были мюльком. В Эриванском ханстве мюльковые земли составляли примерно 17% от всех населенных сёл области, и таким образом, превышали по размерам тиюльные земли. Причинами более высокого процентного соотношения мюльков являются включение ханского тиюля во временную категорию мюльков, а также финансовая стабильность казны, которая сводила потребность в тиюлях к минимуму путем найма сборщиков налогов и выплаты жалования. В одном крупном источнике по форме землевладения в Закавказье перечисляются 345 мюльковых сёл в Эриванском и Нахичеванском ханствах, в то время как другой историк, специалист по земельным жалованиям в Эриване, перечисляет всего 87 мюльковых сёл в одном Эриванском ханстве. Как представляется, в Нахичеване,было гораздо больше мюльков, чем в Эриване, поскольку он был менее централизованным, допускавшим тем самым незаконное обращение государственных земель в частную собственность, что демонстрируется малым количеством тиюлей[114].

В источниках редко упоминаются фермы или обширные земли крестьян. Подобные земли были сокращены до минимума в пользу земель мюльк, тиюль и особенно дивани. Крестьяне и владельцы таких участков теряли их, когда были вынуждены продавать их для уплаты налогов, возвращать займы или оправляться после неурожаев[114]. Подобно другим формам земельного имущества, мюльк всегда состоял из шест равных частей, называемых «данг». Всё имущество называлось полным мюльком или «шеш (шесть) данг». В свою очередь, каждый данн делился на четыре «тасуджа», а каждый тасудж — на два «хаббе» или «шаир». Таким образом, любое имущество могло быть поделено на 48 меньших частей[115].

Вакф

Вакф, или благотворительное пожертвование, был распространенной формой земельного владения Ирана и Эриванского ханства в средневековье и в современную эпоху[115]. Несмотря на то, что сохранилось много «вакф-наме» армянской общины, и среди них — даже пожертвованиях армянским храмам со стороны мусульман. В архивах Эривана не сохранилось документов о передаче вакфов мусульманским религиозным институтам. Эти документы хранились не у государства, а в шариатском суде, который впоследствии исчез после начала русского правления. Армянские же документы хранились в Эчмиадзине, и как уже было отмечено, позднее также и в различных армянских архивах. Мусульманские учреждения следовали тем же процедурам для регистрации пожертвований и владели многочисленными вакфами, финансировавшими их крупную религиозную структуру в Эриване. Несмотря на то, что армянским и мусульманским религиозным учреждениям принадлежало всего 2% пахотной земли, они также получали от своих последователей деньги, брали плату за определенные услуги и владели банями, караван-сараями, лавками, садами и другим мюльком в форме вакфа[116].

Согласно исламским законам, вакф, принадлежащий исключительно религиозному учреждению, был освобожден от любых налогов. Для отваживания сборщиков налогов, которые, войдя, отказывались уходить с пустыми руками, вакфы Эривана устанавливали при входе специальные каменные таблички для оповещения о своем освобождении от налогов. Несмотря на то, что вакуфные земли были освобождены от уплаты налогов, жившие на них крестьяне были обязаны платить налоги, но не дивану, а духовным властям, контролировавшим вакфы. Нет четкого свидетельства, что им жилось лучше на этих землях, чем другим на землях халисе или дивани, но вероятно, что в некоторых районах эти крестьяне — в особенности армяне — чувствовали себя комфортнее, чем другие за пределами системы вакфов[116].

Владения кочевников

Многие кочевники в ханстве получали крупные участки для выпаса скота и сезонного проживания. Взамен они они снабжали ханство маслом, шерстью, мясом и сыром. Они также контролировали или владели примерно пятьюдесятью сёлами вдоль маршрутов пастбищ и могли свободно продавать или сдавать в аренду своё имущество. Взамен на военную службу их вождям жаловался налоговый иммунитет, а их семьям — тиюли, от одной до пяти деревень. Владевшие самыми крупными тиюлями курдские вожди были особенно богатыми и действовали в качестве правителей в своих районах. Вожди собирали со своих племён налог в виде пяти овец с каждой сотни, а также выполняли услуги по перегонке ханских стад на пастбища. Эти стада пасли по двум видам соглашения: «даш-баши» или «деш-бедеш», и «амани». Первый гарантировал хану то же количество животных, которое было доверено им кочевникам — таким образом, кочевники оставляли за собой весь приплод, но были обязаны возвращать по требованию то же самое количество животных, возмещая при этом любые потери. Вдобавок к этому хан ежегодно получал по полбатмана масла и одному «стилу» шерсти с каждого из своих животных. Второй тип соглашения был менее выгоден для хана, поскольку несмотря на то, что он получал в четыре раза больше шерсти и масла, весь падеж скота записывался на его счет и он должен был дожидаться окончания сезона для получения своего стада обратно. В целом, племенные вожди считали свои земли наследственным мюльком, на который не должен соваться диван[117]. Многочисленные племена у Каджаров обладали различными правами и привилегиями, однако в целом кочевники, и в особенности их вожди, были лучше защищены от переменчивости причуд монарха или администрации, чем крестьяне. Жившие на этих землях крестьяне или кочевники платили налоги — одни в диван, вторые — землевладельцам или религиозным учреждениям, третьи — вождям ведущих племён. Единственными освобожденными от налогов крестьянами были служившие в войске - и те лишь на время прохождения службы[118].

Раздел урожая

В докапиталистической экономике землевладельцы или государство не рассматривали возможность увеличения своих доходов путем найма большого количества платных сельскохозяйственных работников. Вместо этого они использовали систему раздела урожая или «бахрегане», в которой крестьяне принимали участие в качестве общины. Ценности общества не одобряли погоню за прибылью за счёт разрушения жизни крестьян. Это не означает, что крестьянство не могло жестоко эксплуатироваться, но в общинной системе сельского хозяйства на территории Ирана по-прежнему сохранялись представление о том, что крестьянство является опорой для сильного государства, а также определенные юридические ограничения на лишение крестьянина права собственности на его родовые земли[118].

Земли каждого села в Эриване делились среди крестьян старостами сёл, называемыми «мелик», «ришсефид» или «кадхода». Делёж пахотной земли села производился на основе единицы, называемой «хампа». От каждого сельского жителя, участвовавшего в в разделе пахотной земли, требовалось наличие достаточного количества животных и орудий сельскохозяйственного труда. В этом случае он получал часть земли соответственно размерам его семейства: полная «хампа» выделялась семейству из 16 человек, ¾ — семейству из 12, ½ — семейству из 8 и так далее[118].

Раздел урожая варьировался в зависимости от качества земли. В богатых сельскохозяйственных районах практиковалась система «бахрекар», которая делила одну хампу на 16 жителей деревни. С целью стимуляции обработки земель в слабозаселенных районах, на менее плодородных землях ханом была введено несколько более выгодное разделение, известное как «ярыкар», которое отводило целую хампу семейству из 10 человек. И деревни «бахрекар», и деревни «ярыкар» платили в диван определенную сумму наличных, вдобавок к налогам, собираемым натурой[119].

Урожай деревни делился на 30 равных долей. В землях бахрекар крестьяне получали ⅔ или двадцать долей, мюлькадары или тиюльдары — 1/10 или три доли, а диван — семь долей; если деревня напрямую управлялась или находилась в собственности дивана, то доля государства возрастала до ⅓ или десяти долей. На землях ярыкар крестьяне получали только половину урожая, но платили гораздо меньше налогов. Мюлькадары или тиюльдары, владевшие деревнями ярыкар, получали те же самые три доли, в то время как государство брало 12 частей или ⅖ продукции. Опять же, если эти деревни находились в собственности у государства, то диван получал половину, или 15 частей, от всего урожая. Как было отмечено, каждая деревня вдобавок к продукции была обложена «буниче» или единовременной налоговой квотой, выплачиваемой наличными; бахрекары платили по 10 туманов за каждую буниче, в то время как ярыкары платили только по три тумана[119].

Эта система не являлась единообразной по всему ханству. Из-за близости к зонам боевых действий некоторые села получали более высокую долю урожая. Некоторые районы с определенной сельскохозяйственной культурой, обладавшие запасами минералов или особыми привилегиями, также наложились в лучших условиях;[119] к примеру, село Улуханлы — административный центр Зангибасарского магала, платило 80 буниче, и в 1826 году сардар добавил к нему 34 домохозяйства без увеличения налоговой нагрузки. Если помещик проживал в селе, то ему причиталась дополнительная доля в размере 1/30 от «бахре» за счёт крестьян. Вакфы получали те же доли урожая, что и государственные земли — ⅓ от деревень бахрекар и ½ от деревень ярыкар. В целом деревни бахрекар платили бо́льшую долю деньгами, а ярыкар — натурой. Крестьяне вакуфных и принадлежавших дивану сёл, возможно, более равномерно и точно облагались налогами чем те, кто жил на мюльковых и тиюльных землях[120].

Мюлькадары или тиюльдары, которые в теории должны были отдавать ⅓ или ½ урожая дивану, в реальности стремились увеличить свою долю, проживая в селе или делегируя свои полномочия сельскому жителю в качестве своего представителя. Таким образом они притязали на то, что являлись членами сельской общины и обычно получали дополнительную долю от урожая. Источники указывают на то, что тиюльдары и мюлькадары получали в общем 36,6% от урожая с сёл бахрекар. Эта цифра немного выше, чем нормальные 33%, которые они собирали от своего имени и от имени дивана. От сёл ярыкар они получали 53,3% процента урожая, или больше, чем положенные 50%[120].

Земли и сёла кочевников облагались налогом на совершенно иных условиях. Их налогообложение не было единообразным и в целом имело меньшую долю наличных или продукции, чем налогообложение крестьян, но гораздо бо́льшую — службой, в особенности дорогостоящей службой в предоставлении кавалерии. Некоторые племена платили только наличными, в то время как большинство платили домашним скотом, что обеспечивало область мясом. Размеры налогообложения племени определялись престижем, численностью и могуществом племени. В соотношении к своей численности кочевники, посредством многих служб и налогов, собираемых с них вождями и ханом Эривана, в среднем выплачивали более высокую долю из своих доходов, чем крестьяне[121].

Процент от урожая, остававшийся на руках у крестьян, представляется значительным, но он ещё больше уменьшался за счёт небольших вознаграждений, платежей и мелких сборов. Налогообложению подвергалось практически всё: домашние животные, дома, деревья, кухонная утварь и даже собаки; на государственных проектах или землях дивана и тиюльдаров требовалось отбывание барщины. Крестьяне также должны были платить от 1/40 до 1/30 от своей доли, известной под названием «чилик» или «чехель-йек», в качестве жалования представителю дивана, известному как «саркар» или «мубашир». До прихода к власти Хусейнгулу Хана эриванские помещики, как и в других местах, присваивали вознаграждение саркару, в то время как крестьяне были вынуждены, под угрозой битья по пяткам, платить саркару заново. Однако в период своего нахождения на должности Хусейнгулу Хан препятствовал подобному воровству. В целом крестьяне в Эриване, подобно крестьянам Азербайджана под управлением Аббаса Мирзы, облагались налогами равномерно и справедливо и не были вынуждены переносить крайние лишения подобно другим крестьянам в Иране; это побуждало к новой иммиграции и повторному заселению и обработки земель некогда обезлюдевшего ханства[121].

Диван и другие землевладельцы в Эриване также обладали возможностью найма безземельных крестьян или «ранджбаров» для обработки незаселенных и брошенных земель, выплачивая им от ⅕ до ½ урожая в зависимости от региона[121]. Эти ранджбары были либо крестьянами, которые залезли в долги и были вынуждены продать свои небольшие участки, либо младшими сыновьями семейств, не обладавших достаточными по размерам участкам для поддержания всего семейства. Некоторые были изгнаны помещиками, другие были преступниками или перебежчиками, третьи были крестьянами, вынужденными покидать другие ханства из-за высоких налогов или оставлять свои дома из-за природных бедствий и войн. Они работали в качестве сезонных мигрантов, наемных чернорабочих или слуг. Экономически они были наиболее экплуатируемой группой в ханстве, и их социальный статус находился на грани статуса бездомных. Члены этой группы утрачивали защиту своего семейства и общины, не могли предложить ничего иного, кроме своего труда и были вынуждены вступать в соглашения, которые часто ограничивали их перемещения. Ранджбары были не крепостными, а безземельными крестьянами[122].

Ранджбары были редким явлением в Эриване. Согласно источникам, они проживали всего в пяти или шести сёлах, и в этих поселениях с ними обращались по-разному. К примеру, в селе Чарбаг ранджбаров нанимали для выращивания товарных культур. Здесь государство забирало ⅔ от урожая хлопка, но только ⅓ от урожая других культур. В селе Муганджыг в Шарурском магале ранджбары отдавали дивану ⅖ от всей своей продукции. В других ханствах, особенно в Карабахском, зафиксировано большое количество ранджбаров. Однако интересно отметить, что к концу персидского правления численность ранджбаров в Эриване была на подъёме. Это увеличение численности являлось результатом политики хана по повторному заселению покинутых сёл иммигрантами, прослышавшими о лучших условиях в ханстве. Все подобные поселения управлялись диваном и были зарезервированы для выращивания товарных культур. Представляется, что к 1820 годам хан начал экспериментировать с непривычной для региона формой «капитализма», а именно — наймом платных или безземельных сельскохозяйственных работников. Диван облагал налогами только обрабатываемые земли и пастбища[122]. Поскольку не существовало буржуазного представления о частной собственности, необработанные земли не имели никакой ценности. Леса и реки, за некоторым исключением, считались общим владением и были доступны для использования всеми[123].

Ирригация

Вода играла жизненно важную роль в Эриванском ханстве. Как и во владениях Каджаров , для её бесперебойного обеспечения в ханстве существовала обширная сеть ирригации. Барон фон Гакстгаузен описывал каналы ханства следующим образом:

«Эта область была бы необитаемой степью, не будь в ней сети каналов, раскинутых во все стороны и орошающих поля, сады и луга. Если изобразить все эти каналы на карте, то она покажет обширную и развитую систему, сложную по структуре, но спроектированную с большим опытом и знанием… Система каналов, которая орошает всю эту область, включая город Эриван, с её садами, лугами и посевными полями, снабжается из лежащего на расстоянии десять лиг озере Гёйча. В этом месте из озера берёт начало река Сенг (Занги); она протекает через Эриван и впадает в Аракс. Каналы разветвляются по всем направлениям от озера и реки, снабжая водой окружающие сёла»[123].

Все крупные населенные пункты находились вокруг природных источников воды, в особенности вдоль рек Аракс и Занги. Эриван снабжался водой четыремя главными каналами: Питающая Вода, Восстановленный или Аб-о-хаят, Подземный или Ма'мурри, и Новое Село или Норагюх. Пятый, восстановленный сардаром канал снабжал водой прирогоды; два других в окрестностях использовались не для ирригации, а для приведения в действие мельниц — на обоих каналах находилось их насчитывалось 19. Возвышенности, которые практически были недосягаемы для каналов, снабжались традиционной для территории Ирана системой «ганат». Вода на поверхность доставлялась сетью подземных водоводов, проложенных с меньшим уклоном, чем уровень поверхности. Эриванское ханство не смогло бы функционировать как сельскохозяйственная единица без этой искусственной системы каналов[123].

Общее положение

Относительно многочисленная и хорошо организованная бюрократия Эривана давала возможность хану лучше контролировать землевладение в ханстве. В отличие от центрального дивана в Тегеране, в ведении которого находилась вся страна, Эриванский диван имел дело с ограниченной территорией ханства, и по этой причине был в состоянии вести относительно точный учёт землевладения и обязательств помещиков и крестьян. Посредством этого Хусейнгулу Хан не только контролировал земли дивана, но и получал в форме подношений деньги и продукцию от мюльков, тиюлей, хурда маликов, общинных и племенных земель и даже от некоторых вакфов. Следуя модели, заданной администрацией ранних Каджаров в Тегеране, не делалось разницы между личным кошельком и диваном. Подобно шаху, хан мог использовать без разбора — и в действительности использовал — оба источника для содержания своей армии и двора и удовлетворения своих прихотей, что порождало представление о том, что всё ханство являлось его личной собственностью. В реальности у хана были и собственные частные владения и жалование, доход от которых шел в его личный кошелёк, хотя он мог также использовать доходы ханства по своему усмотрению. Все земли в Эриванском ханстве принадлежали в конечном итоге шаху[123].

После русского завоевания новый режим завладел всеми землями, включая собственность сардара. Земли перешли к министерству государственного имущества, и жившие на них крестьяне превратились в государственных крестьян, что означало, согласно российской системе землевладения той эпохи, крепостное право. Вместо улучшения участь крестьян на этих землях ухудшилась. Однако указом от 13 июля 1830 года русские разрешили оставить вакфы у изначальных владельцев. Большинство крупных тиюлей, принадлежавших вельможам и племенным вождям, которые мигрировали из ханства в Каджарский Иран и Османскую империю, были аннулированы русскими и впоследствии обращены в государственное имущество. Все мюльки и оставшиеся тиюли были подвергнуты проверке со стороны новой администрации, и землевладельцам, не обладавшим надлежащими документами, был дан год на получение необходимых документов от нового государства, что было с лёгкостью выполнено. К примеру, принцесса Хаджи Бейим Ханым, жена сардара, обратилась к государству с петицией о дозволении ей использовать свое маленькое поместье. Убедившись, что по исламским законам женщина могла самостоятельно владеть имуществом, изумлённые «вестернизированные» русские одобрили её прошение. Крестьяне, в особенности армяне, надеявшиеся, что смена администрации избавит их от помещиков и предоставит им возможность получить больше земли или бо́льшую часть её урожая, глубоко ошибались. Несмотря на то, что в некоторых районах налоги были несколько снижены, в других мусульманские мюлькадары и тиюльдары по-прежнему остались в качестве управленцев и продолжили собирать прежние налоги для новых властей[124]. Система землевладения продолжала оставаться в основном под контролем мусульман на протяжении нескольких десятилетий. Как уже было отмечено, большинство мелких чиновников ханства оставались на своих постах до середины XIX века. Власть этих чиновников в реальности была только усилена новыми русскими указами, подтверждающими их статус  в качестве управленцев Армянской области (позже в Эриванской губернии). Однако избавившись от ограничивающей власти хана или его главных бюрократов, эти чиновники вскоре начали злоупотреблять своими полномочиями. Российское государство не желало крупных изменений на Кавказе и рассматривало его как колонию — политика, которая способствовала недовольству и впоследствии привела к крестьянским волнениям в XX веке[125].

Форма налогообложения

В период нахождения на должности Хусейнгулу Хана Эриванское ханство сильно отличалось от своих соседей по структуре налогообложений[32]. Некоторые из существовавших на тот момент налогов по-прежнему взимались, в то время как другие были полностью видоизменены или отменены[126].

Служившие главным источником дохода налоги «мал» и «джахат» выплачивались и городскими, и сельскими жителями: «джахат» — посредством системы «бахрегане» в сельских районах, «мал» — городским населением и некоторыми фермерами. Государство взимало с кочевников налоги «чобанбеги» и «черик». Мирза Исмаил и его подчинённые успешно конвертировали все подношения и некоторые виды непрямых налогов в прямой доход и перечисляли их в реестрах дивана. В целом, налоги Эриванского ханства можно разделить на прямой и непрямой доходы, которые взимались наличными («нагди́»), натурой («иртифа'ати́») или службой («паракари́»)[126].

Прямые налоги

Согласно последним налоговым спискам Мирзы Исмаила, все прямые налоги, выплачиваемые наличными, были разделены на единовременные выплаты или «буниче». Всё городское, сельское и кочевое население облагалось налогами согласно этим буниче; поэтому, каждая местная община обладала достаточной автономией для раздела суммы между жителями города, села или племени, согласно возможностям каждого. Что примечательно, представляется, что зажиточные члены общины полностью выплачивали свою часть, и возможно, даже больше, налоговой нагрузки. К примеру, в селе Хаджи Ильяс в  богатом сельскохозяйственном магале Зангибасар три зажиточных семейства и выплачивали всю буниче. Записи дивана Эриванского хана, таким образом, концентрировались не на количестве жителей, а на количестве буниче. Некоторые магалы не платили ничего наличными, а выплачивали буниче исключительно натурой.  К примеру, Шарурский магал отсылал половину своего урожая Эриванскому дивану[126].

Наличные от буниче, зафиксированные в последних налоговых списках дивана,  превышали сумму в 28 000 туманов. Больше всего налогов наличными платили кочевники и фермеры, меньше всего — городские жители. Однако поскольку кочевники и фермеры составляли большинство населения ханства, в реальности они платили меньше в пересчёте на одну персону. Таким образом, отдельно взятый горожанин платил больше налогов, чем селянин. В среднем мужчина-селянин платил, независимо от возраста, приблизительно ⅕ тумана, а мужчина-горожанин — ⅓. С кочевника взимали несколько больше, чем с крестьянина, но меньше, чем с городского жителя[127].

Буниче определялась по-разному для кочевников, крестьян и городских жителей. Каждое племя было обложено разной суммой налога, который собирался представителем хана или главой племени, который назначал подчинённых для первоначального сбора с племени. Некоторые племена, такие как Муганлы, Джам-милли, Саадлы и Шахдели, выплачивали своии налоги в 253 буниче шерстью, маслом, сыром и животными, другие племена платили наличными, а третьи — несением военной службы. От этих кочевников также требовалось платить налог со стад - по одной овце и одному ягненку с каждой сотни голов, что в денежном выражении равнялось 500 туманам с каждых 100 000 животных. Этот налог натурой давал возможность хану бесперебойно обеспечивать мясом свой большой двор и войско. Общая стоимость полученных от кочевников товаров в 1826—1827 годах превышала 8500 туманов. В эту цифру не включены расходы на службу в кавалерии, которые несли кочевники, оценивавшиеся в сумму в 21 000 туманов ежегодно[127].  

Крестьян в целом облагали единообразной буниче. Все земли бахрекар были обложены 540 буниче по 10 туманов каждая наличными, в то время как все земли ярыкар были обложены 300 буниче по 3 тумана каждое[127]. Вдобавок к наличным взималась доля с урожая, которая, как уже было отмечено, составляла одну треть со всего собираемого урожая с земель бахрекар и половину — с земель ярыкар. Некоторые сельскохозяйственные районы, в частности, в магалах Сурмалы и Сардарабадя специализировались на выращивании товарных культур, в особенности хлопка, шёлка, пшеницы, риса и табака. Хан стимулировал выращивание товарных культур путём снижения налогов наличностью и повышения доли государства в урожае.  Он эффективно контролировал систему торговли и являлся монополистом по продаже большинства из этих товарных культур. В случае засухи, нашествия саранчи или неурожая сардар отменял или понижал буниче для этого района; в иных случаях он повышал буниче с целью наказания[128].

Подобно остальному населению, город Эриван также платил налоги в форме единовременных выплат, собираемых поквартально. Согласно налоговым спискам дивана, мусульмане платили 1200, армяне Эривана — 200, остальные армяне ханства, платившие через мелика в Эриване — ещё 240, а цыгане, также платившие через вожаков армян — 30 туманов. Городские налоги собирались главами общин, которые сами обычно были освобождены от них. В отличие от Нахичеванского ханства, где армяне платили больше городских налогов, чем их мусульманские соседи, правительство Эривана определяло размер налогов по числу населения, а не по религиозной принадлежности[128].

Хан извлекал значительную часть своего дохода со многочисленных подношений, которые он получал на Новый год и различные иные праздники. Общая сумма в виде подношений приближалась к сумме налогов, собираемых деньгами со всего населения города Эривана. Помимо этих подношений, жители Эривана преподносили хану 60 голов сахара, а мир-бёлюки магалов Саадлы и Дерекенд-Парченис присылали по одному коню стоимостью не менее 20 туманов. Шарурский магал иногда присылал товарные культуры, главным образом пшеницу, стоимостью в 460 туманов, вместо обычного денежного подношения в 70. Эриванский хан собирал некоторые косвенные налоги напрямую: к примеру, он получал 680 туманов с армян, владевших виноградниками, под видом налога на вино. Мусульмане не платили этот налог, поскольку они не производили вина. Большой административный аппарат Хусейнгулу Хана был бы тяжёлой ношей для казны, если бы он не взыскивал часть жалования чиновников с населения. Жалование каждого мирзы, проживавших в магалах, составляло 50 туманов. Хан собирал со всех магалов 156 туманов и затем добавлял недостающую сумму из казны. С города Эривана ежегодно собиралось 72 тумана на содержание его ночной стражи. В некоторых магалах мирабы находились на полном содержании населения. Город Эриван и магалы Гарнибасар, Кярбибасар, Ведибасар, Шарур и Сурмалы платили сардару 322 тумана на содержание местных мирабов. Главным налогом на содержание гражданских и военных чиновников был «гуллуг-пулу» и «чилик», который обычно собирался натурой в виде 1/40 от урожая. Хан ежегодно получал на содержание одних только саркаров и их подчинённых 2000 туманов одним только чиликом, который выплачивался натурой в виде различных культур, таких как хлопок, табак, пшеница и ячмень, которые затем обращались диваном или саркарами в наличные[129]. В целом на содержание многочисленных чиновников ханства ежегодно собиралось свыше 2500 туманов. Кочевники содержали своих собственных должностных лиц или «аксакалов». В целом в Эриванском ханстве ежегодно собиралось примерно 145 000 туманов прямых налогов[130].

Косвенные налоги

Косвенные налоги обычно отдавались на откуп сборщику налогов, который платил хану авансом. После сбора требуемых сумм с населения откупщик возмещал свои затраты с некоторой прибылью. Этим методом взимались налоги с лавок, красилен, скотобоен, садов, огородов, мельниц, бань, караван-сараев, рыбных рынков и других предприятий, сосредоточенных вокруг мейдана. Сбор таких косвенных налогов обычно ограничивался различными профессиями, и таким образом, в основном городом Эриваном. Близость местопребывания властей позволяла жителям Эривана доносить свое недовольство до Хусейнгулу Хана или его чиновников. По этой причине городские сборщики налогов редко злоупотребляли своими полномочиями. В сельской же местности откупщик налогов обладал неограниченными возможностями для эксплуатации крестьян, как это было в большей части Ирана. Эриванское ханство не было исключением - и здесь сельские сборщики налогов и государственные чиновники стремились к получению — и иногда получали — больше положенного. Представляется, что эриванский хан предпочитал прямое налогообложение в сельской местности, но не для защиты крестьян от дополнительных тягот, а для обеспечения бо́льшего дохода в диван[130].

Три других значимых источника доходов не отдавались на откуп, а находились под личным контролем хана: «даругалык», дорожные пошлины («рахдар») и соляные копи Кюльба. Хан назначал на каждую из этих должностей особого чиновника, назначая им фиксированное жалование и иногда небольшой фиксированный процент с собранной суммы. Последние два источника были очень доходными и по этой причине являлись ханскими монополиями. Все три были связаны с движением и продажей многих товаров, приносивших доход дивану и хану, и по этой причине их не передавали на откуп сборщикам налогов. Все ввозимые и вывозимые из города грузы должны были проверяться даругой, который взимал от 4 до 7 «шахи» в виде налога «даругалык». Главы различных кварталов Эривана, а также главы гильдий, собирали ежегодное пособие на содержание даруги. В других областях даруга сколачивал состояние, но в Эриване он получал фиксированное жалование в 150 туманов ежегодно, и остальная часть его дохода шла в диван[131].

Дорожные пошлины были не только важным источником дохода, но и обеспечивали ханство безопасными условиями проезда в то время, когда большинство областей Ирана страдали от разбоя. В областях собственно Каджаров пункты рахдаров сами «конфисковали» для собственного пользования всё, что им понравилось из провозимых товаров. Напротив, дорожные станции в Эриванском ханстве взимали только установленный процент; это также гарантировало хану, что никто не будет заниматься торговлей тех товаров, которые являлись монополией дивана. Рахдары взимали пошлину со всех товаров, ввозимых или вывозимых из ханства в Османскую империю, Грузию, Российскую империю и даже Каджарский Иран[131][./Эриванское_ханство#cite_note-_9b692ab15009e874-39 [39]]. Эти таможенные пункты облагали пошлинами даже торговлю между магалами и ежегодно собирали сумму в более чем 3400 туманов. Несмотря на то, что эта сумма выглядит крайне большой, после получения своей доли хан использовал часть этих денег с умом: многочисленные дороги и дорожная стража обеспечивали безопасность и комфорт путников и купцов, как свидетельствует из восхвалений западных путешественников[132].

Наиболее прибыльным и значимым источником дохода являлись соляные копи Кюльба. Соль была необходимым товаром для приготовления сыра и масла, а также консервации продуктов. Сардар обладал монополией на всю соль, будь то добыча, продажа или экспорт. Мужчины всех 173 семейств Кюльба трудились на соляных копях, добывая в день по 10—30 глыб соли. Ежегодно для потребления более полумиллионом жителей Закавказья, Ирана и России добывалось по полмиллиона батманов соли. Соль направлялась главным образом в Грузию и Карабах, где она употреблялась на месте либо повторно отправлялась на экспорт. Для конкуренции с турецкой солью хан поставлял на экспорт свой продукт по половине его местной стоимости. Община Кюльба была организована в отдельную от своего магала единицу. Рабочие получали одни из самых высоких зарплат в области; они покупали продукты и другие предметы первой необходимости у соседей-крестьян, кочевников или странствующих торговцев. С них взималась особая сумма в 34 буниче общей стоимостью в 255 туманов в виде налога «мал». Армянская Церковь получала бесплатно 200 харваров соли ежегодно. Однако Церковь притязала на то, что одна треть всех соляных копей в Кюльбе принадлежит ей и что эта часть была пожалована ей в 529 году императором Юстинианом. Это притязание было отклонено Хусейнгулу Ханом[132][./Эриванское_ханство#cite_note-_9b692ab15009e877-40 [40]]. Священнослужители получали соль от от населения в виде вознаграждения за службу на свадьбах и других торжествах. Эриванский хан ежегодно получал от соляной монополии за вычетом всех расходов, 3500 туманов[133].

В ханстве также взимались два других вида налогов, барщина и подношения от религиозных учреждений, но они не особо изменились по сравнению с прошлым и не особо отличались от подобных налогов в других ханствах. Хан ежегодно получал в виде косвенных налогов услуги работой и службой («паракар») на сумму в 6000 туманов. Как уже отмечалось, нет точных данных по требуемых от религиозных организаций подношений или сборов. Общая сумма косвенных налогов в последний год персидского правления равнялась чуть менее 19 000 туманов[133]. Общий доход, полученный ханом и диваном за фискальный период 1826—1827 приближался к 170 000 туманов. Эта цифра близка к оценке путешественника Роберт Кей Портера и почти идентична к оценке путешественника Джеймса Мориера[133]. Почти половина (49%) дохода была получена натурой, 24,5% — наличными и 26,5% — различными услугами и военной службой. Небольшая сумма в наличных в очередной раз демонстрирует слабое развитие капитализма в аграрной экономике[134]. Согласно сообщениям, два десятилетия спустя после русского завоевания и установления новой русской налоговой политики жители Эривана вспоминали о справедливой налоговой системе ханства и были обозлены нерегулярными и тяжёлыми налогами завоевателей. Барон фон Гакстгаузен, которому русскими было поручено составить доклад о Закавказье, записал следующее:

«Население жалуется, что в настоящее время его состояние более угнетенное, чем во времена персиян… Налоги в эпоху их бывших повелителей были низкими, горожане платили всего пять тысяч рублей, включая дань шаху, жалование сардара и других чиновников и собственно городские расходы. В настоящее время жители обязаны выплачивать пятнадцать тысяч рублей, не считая снабжения почтовой службы лошадьми, содержания стражников и так далее… Нищета постоянно растёт, и низшие классы зачастую для уплаты налогов вынуждены распродавать всю свою мебель, вплоть до кроватей, в то время более состоятельные, видя неименуемое наступление бедности, эмигрируют, по большей части в Персию, где находят все условия для поселения»[135].

Другие русские чиновники также критиковали свою администрацию и восхваляли последнее правительство Эривана. Оценивая земельную и налоговую политику сардара, Шопен писал:

«Сардар был крайне умным и хитрым и являлся превосходным управленцем. Он заселял безлюдные места, улучшал сады, леса, каналы и привлекал в в область новых поселенцев...Он помогал крестьянам одалживанием семян, орудий труда, и управлял ханством не как провинциальный губернатор, а как частный собственник, заботившийся о своем имуществе. По этой причине провинция процветала и намного улучшилась по сравнению с тем, что было до него»[135].

Столица

В центре между Гырхбулагским и Зангибасарским магалами, у слияния нижних притоков рек Гырхбулаг на востоке и Зангичай на западе находилась столица ханства — город Эриван. Эриван был единственным городом ханства и его административным центром. Это хорошо орошаемое месторасположение обеспечивало водой пышные фруктовые сады и огороды, придававшие городу его зелёный вид по мере спуска в долину. Но после спуска город представал совсем иным, с домами из сырцового кирпича и узкими улочками, кишевшими досаждающими мухами. Город Эриван сохранял свой изначальный облик долгое время спустя русского завоевания и, в отличие от Тифлиса, вплоть до XX века оставался чисто азиатским городом. Путешественник Генри Финнис Блосс Линч (англ.), побывавший в Эриване в конце XIX века, приводит красочное описание, которое также подтверждает, что город по существу сохранял свой облик:

«Можно сказать, что Эриван лежит на двух плоскостях. Есть плоскость улиц и плоскость ровных крыш, и обе находятся примерно на одном уровне. Когда климат в течение лета превращает комнаты в непригодные для проживания после того, как стены нагреются солнцем, повседневная жизнь обитателей претерпевает соответствующее деление на жизнь на улице и жизнь на крыше. Примерно за час до заката всё население взбирается из нижних комнат или даже подвалов на открытые площадки, покрытые глиной и иногда огороженные перилами, где дует прохладный вечерний ветерок. Деления, создаваемыми узкими улочками, едва различимы; ваша собственная крыша представляется примыкающей к крышам соседей, и все вместе они образуют единую и возвышенную сцену над ландшафтом из тусклой земли и мерцающей реки»[136].

Собственно сам город покрывал пространство в более чем одну квадратную милю; его пригороды и сады тянулись на более чем восемнадцать миль. Прохладные, зелёные и ухоженные огороды и сады составляли резкий контраст с раскалёнными, пыльными и грязными улицами, забитыми мусором и высыхающим навозом. Генри Финнис Блосс Линч добавляет следующий комментарий:

«На улицах, прочерченных грубыми каменными стенами оград, увенчанных обваливающимся гребнем из глины, перспектива ограничивается неизбежной листвой на расстоянии броска камня. Когда вы не продираетесь через узкие улочки более населенных кварталов, то петляете по неровным улицам по глубокой белой грязи, вдоль кружащейся реки либо слыша ее журчание за валом, заслоняющим от улочки сад»[137].

Дома в Эриване соответствовали традициям ближневосточных городов того времени. Обычно их окружали высокие стены, из-за чего трудно было составить представление о внутренней части. Входные двери были очень маленькими, и в целях безопасности все окна выходили на крыльцо внутреннего дворика. Однако западные путешественники обычно видели только грязные фасады домов и редко заглядывали в более привлекательную внутреннюю часть. Дома богачей были построены на тот же манер, но с арочными окнами, искусно отделанными дверьми, бо́льшими комнатами и балконами и обычно фонтаном в центре дворика. У богачей также были отдельные комнаты для женских членов домовладения. Мориц фон Коцебу — немецкий член российского посольства к Каджарам в 1817 году, оставил следующее впечатление[137]:

«(Дома) очень хлипкие и обычно состоят из нескольких комнат, по большей части смотрящих на север; то есть вместо стены большое окно,с витражами из разноцветного стекла. Оно закрывается на ночь, но оставляется открытым днём. В комнатах имеется ряд карнизов и ниш, которые у бедных обычно выкрашены белым, а у богатых — украшены прекрасными цветами и позолотой. В каждой комнате есть дымовая труба, обычно напротив окна; пол из камня и у богатых покрыт коврами, у бедных — циновками… В их комнатах нет ни стульев, ни столов, ни зеркал, ни какой-либо иной мебели. Персияне сидят на полу, скрестив ноги; они оставляют свои комнатные туфли у дверей жилищ. Еду им подают на подносах; и если джентльмен не удаляется на ночь в свой гарем, то ему приносят подушку, и он спит там же… Наше жилище, как и все дома сатрапов, состояло из бесчисленных внутренних двориков и комнат, соединённых между собой узкими проходами. У каждой комнаты только один вход. В гареме каждой из главных женщин отведена отдельная комната, и многие другие женщины живут вместе. В этих домах имеется только один вход с улицы, и в первом дворе живёт глава семейства. Стены очень высоки и настолько широки, что по ним беспрепятственно может пройти человек с собакой»[138].

Город защищался обнесенной стеной крепостью, которая во многих случаях держалась, когда врывались в сам город. Элита укрывалась в ней, в то время как массам населения оставалось лишь находить общий язык со своими завоевателями. Обычно население не участвовало в сражениях и попросту выжидало, когда новые или старые повелители решат его судьбу. Крепость была возведена в 1582—1583 годах в правление султана Мурада III, после того, как Османы захватили область в XVI веке. Несмотря на то, что крепость была повреждена пожарами и землетрясениями, она периодически отстраивалась заново Османами и Сефевидами. В 1604 году Шах Аббас I отвоевал область, и крепость осталась в руках Сефевидов несмотря на большую осаду на протяжении четырех месяцев со стороны Османов в 1615 году. После смерти Аббаса Османы ещё раз захватили Эриван, но сдали его обратно в 1635 году. Воспользовавшись падением Сефевидов, Османы вновь захватили крепость, но были изгнаны несколько лет спустя Надир Шахом. Крепость была восстановлена при помощи европейцев и держалась при нападениях русских в 1804 и 1808 годах достаточно долго для того, чтобы её выручили войска Персии[139]. Когда она наконец пала в 1827 году, её стены были сильно повреждены и она более никогда не служила бастионом области. Русские оставили бо́льшую часть города и часть крепости как есть, где она вскоре влилась в новый ландшафт[138].

В последние годы персидского правления Эриванская крепость, находившаяся на возвышении у левого берега реки Зангичай, покрывала площадь в более чем половину квадратной мили и была окружена с трёх сторон рвом, а с четвертой рекой Зангичай[140]. Эту внушительную цитадель окружал внутренний бастион из отесанного камня шириной в три и высотой в тридцать пять футов с семнадцатью башнями. Двор крепости был примерно в сто футов шириной и замыкался внешней стеной из сырцового кирпича. В крепости были двое ворот: одни на севере, известные как «Дарвазейе-Ширван», другие на юге, известные как «Дарвазейе-Тебриз». В крепости также был спуск к реке Зангичай, использовавшийся во время осад для снабжения водой. В крепости располагался гарнизон в две тысячи человек, который во время войны возрастал до семи тысяч, вооруженных шестьюдесятью пушками и двумя мортирами. В эпоху Сефевидов крепость была не только военным центром, но и, согласно Шардену, вмещала часть населения Эривана. Однако к эпохе Каджаров, и в особенности в период нахождения на должности Хусейнгулу Хана, в крепости не проживало практически никого кроме хана, его семейства и высших военных и гражданских чинов[141].

Этот считавшийся самым мощным в государстве впечатляющий бастион заслужил репутацию неприступного, породив тем самым в рядах персидских военных ложное ощущение безопасности. В этом городе в городе или арге находились две мечети, армянская церковь Святого Георгия, мраморная баня, арсенал, склады с продовольствием или амбары, маленький базар с тридцатью двумя лавками и жилища правящей элиты[141]. Дома внутри укрепления были отделены друг от друга узкими проходами. Резиденция сардара и его гарем находились в северо-западной части, вблизи Зангичая, напротив площади. Она была построена в 1798 году для Мухаммед-Хусейн Хана Эриванского. Главная приёмная, просторный Зеркальный зал и застеклённый балкон или «эйван» были украшены на европейский манер портретами Фатали Шаха, Аббаса Мирзы, сардара Хусейнгулу Хана и его брата Хасана, а также картинами из Фирдоуси «Шахнаме» и другими миниатюрами. Мориц фон Коцебу, посетивший дворец с русским посольством, описывает его следующим образом:

«Стены дворца были увешаны маленькими зеркалами различной формы, а промежутки — цветами различной окраски и маленькими портретами… Напротив открытой части зала здание принимает форму огромной ниши, с бассейном из белого мрамора и фонтанами внутри. Она также открыта и смотрит в прелестный сад… Павильон построен в азиатском стиле, и очень красив и уместен. Он окружён фонтанами, и внутри также имеется бассейн со струёй воды, которая ударяет по маленьким колокольчикам и тем самым издаёт тихие звуки, которые услаждают слух… Здание высокое и состоит из нескольких этажей, во всех из которых имеется проём в центре, так что каждая комната соединена с главной. Внутренние помещения расписаны со значительным вкусом, а внешние — выделяются раскрашенными в разные цвета балконами»[142].

Город Эриван, остальная часть ханства и прилегающие области были соединены шестью главными дорогами: эриванско-карабахской дорогой, проходившей у южной оконечности Гёйчинского магала; двенадцатимильной дорогой Эриван-Учкилисе; дорогой Эриван-Тифлис, пролегавшей через Мастару и Гюмри и имевшей протяженность примерно в 210 миль; дорогой Эриван-Нахичевань, проходившей через Шарур; и дорогой Эриван-Апаран, соединявшей город с северо-востоком. Через окрестные реки было прокинуто пять мостов: четыре через Гырхбулаг и один, из отесанного камня — через Зангичай вблизи крепости. Ни в одном из рассказов путешественников не упоминается какой-либо проспект в городе, но во всех утверждается, что узкие улочки соединяли пять площадей или мейданов и мосты[143]. Все центры торговли, находившиеся вблизи этих мейданов, располагались в старой части города. К мейданам Хусейнали Хана и Зали Хана примыкали мечети: к первому — мечеть Гёк-Джами, главная, или пятничная мечеть Эривана, ко второй — маленькая мечеть Залхана. Третий мейдан, Фахли, служил в качестве центра обмена для работников, работавших на ежедневную плату; два других, Хан Баг и ближайший к базару мейдан, служили для ежедневного обмена продукцией или специальных рыночных дней. Большая Пятничная мечеть была построена Хусейнали Ханом в середине XVIII века. Это прямоугольное величественное здание была построена в традиционном исламском стиле и примыкало, как обычно на Ближнем Востоке, к главному базару и общественным баням или хамамам. Описывая Гёк-Джами, путешественник конца XIX века пишет:

«Путь к ней лежит через узкие улочки базара, состоящего из палаток, и вход находится через красивые ворота со стороны впечатляющего минарета, поверхность которого разукрашена разноцветной плиткой. Вы проходите через сводчатый пассаж в большой двор. Это большое пространство… тенистое и безмятежное. Могучие великовозрастные вязы отбрасывают тень на бассейн с переполняющейся водой, которая бьёт ключом в центре мощеного двора»[143].

Четыре другие мечети — мечеть Хаджи Джафар Бека, также называвшаяся мечетью Насруллы Бека, мечеть Новрузали Бека, мечеть Сартип Хана и мечеть Хаджи Имамверди, построенные в XVII и XVIII веках, обслуживали мусульманские кварталы. Эти мечети находились в восточной части Эривана, во всех трёх мусульманских районах или махалле, населённых мусульманами[144]. Пять армянских церквей находились в двух секциях западной части города, и были единственными отличительными чертами христианского района. После веков мусульманского господства мало что ещё внешне отличало эти кварталы от мусульманских. Армянские церкви Сурб Катогике, Сурб Анания, Сурб Погос-Петрос, Сурб Ованнес, Сурб Зоравар и Сурб Саркис были, как правило, незамысловатыми и относительно недавней постройки в сравнении с церквями вокруг Эчмиадзина[145].

Город делился на три махалля. Шахри, иногда называемый Старым Городом, тянулся от правого берега Гырхбулага до крепости. Он охватывал север и восток города до его расширения на запад и юг, и бо́льшая часть деловой активности и повседневной активности города проходила в этой части. В этом квартале находился главный базар, и, как уже отмечалось, все мейданы, а также караван-сараи Гюрджи или Грузинский, Джульфа, Зураб-хана и Тахир; бани Шейхулислама, Зали Хана и Мехди Бека, и четыре мечети, включая мечеть Гёк-Джами и мечеть Залхана. В Шахри, также как и в других городах, площади, школы, бани, караван-сараи и мечети были соединены друг с другом[146]. К примеру, Гёк-Джами примыкала к бане Шейхулислама, караван-сараю Гюрджи, главному базару и мейдану и собственной школе или медресе; мечеть Залхана — к её бане, мейдану и караван-сараю Джульфа. Расширение города на запад привело к появлению махалля Тапабаши. Будучи изначально местом проживания цыган, она находилась на холме за Зангичаем и кварталом Шахри и отделялась от старого города множеством садов, принадлежавших эриванской знати. Самым знаменитым из них был Хан Баг, принадлежавший Хусейнгулу Хану[147]. Этот парк также служил в качестве площади, куда крестьяне привозили свою продукцию для традиционного базара в четверг или «пянджшамбе базара». Этот разросшийся в последние годы квартал включал в себя мечети Новрузали Бека и Хаджи Имамверди и их богословские школы, бани Хаджи Бейим, Хаджи Али, Хаджи Фатали, известную также как баня Гафара, бани Керим Бека и Шейхулислама и караван-сараи Хаджи Али и Сулу[148].

К югу от Шахри и востоку от крепости находился квартал Демирбулаг (Железный Ключ). Изначально каменоломня, эта махалля была населена исключительно азербайджанцами, практиковавшими считающиеся в исламе «''грязными»'' профессии, такие как мыловарение, забой скота, дубление кожи, рытьё могил и похоронные услуги. В этом квартале находились караван-сарай Сусуз, баня Хасанали или Джафар Бека и маленькая мечеть Джафар Бека. Как единственный город в ханстве и наиболее значимя крепость на границе Каджарского Государства, Эриван играл гораздо бо́льшую роль в истории раннем Каджарском Иране, чем могло бы быть из-за его размеров и численности населения. Любой захват этой ключевой оборонительной позиции означал потерю всех земель за Араксом и угрозу собственно Каджарам. По этой причине неудивительно, что Эриванское ханство получало такую большую экономическую и военную поддержку в последние годы персидского правления[149].

Городская жизнь

Эриван с его цитаделью был городом среднего размера. Он состоял из трёх кварталов, которые в свою очередь делились на десять суб-кварталов (в квартале Шахри были две собственные махалля, Аббасдере и Кешаглы; в квартале Тапабаши были следующие суб-кварталы: Аб-о-хаят, Гызылгала, Деребаг, Дерекенд, Норагол и Дальми; в квартале Демирбулаг было два района - Сабзикари и Хосровабад)[150]. В городе было приблизительно 1700 домов, примерно 800 из которых находились в квартале Шахри, свыше 600 в квартале Тапабаши и более 300 в квартале Демирбулаг. У большинства домов были свои фруктовые сады и огороды. Обычное городское домохозяйство насчитывало 5 или 6 членов[151].

План города напоминал другие восточные города эпохи, с отдельными коммерческими и жилыми районами. Традиционный крытый базар, располагавшийся в центре семи караван-сараев и пяти городских мейданов, насчитывал до трехсот лавок; в него можно было войти из квартала Шахри и он простирался через квартал Тепебаши. Грузинский (Гюрджи) караван-сарай был центром для товаров, прибывавших или отправлявшихся в Грузию и Россию и был самым большим, с приблизительно восьмидесятью лавками под его балконами или «эйванами». Джульфинский караван-сарай специализировался на товарах, прибывавших из и направлявшихся в Тебриз через Нахичеван и насчитывал примерно сорок лавок. Пятью другими караван-сараями были Зураб-хана, Тахир, Сулу, Сусыз и Хаджи Али, с более чем ста пятидесятью лавками, служили в качестве депо и отелей[151]. Из них караван-сарай Хаджи Али считался самым комфортабельным. Как и в других городах, лавки и большинство торговцев концентрировались в центре. Только пекари и бакалейщики были разбросаны по городу: 18 находились в квартале Шахри, 4 — в квартале Тапабаши и 2 — в квартале Демирбулаг[152].

Для мусульманского населения города было восемь мечетей две в крепости, остальные в коммерческих центрах. К мечетям примыкало восемь эриванских бань или хамамов. В квартале Шахри находилось три: баня Шейхулислама (жертвовавшая свой доход в качестве «вакфа» Пятничной мечети), бани Зали Хана и Мехди Бека; в двух других кварталах их было шесть: Шейхулислама, Хаджи Али, Хаджи Фатали, Хасанали, Керим Бека и Хаджи Бейим Ханум (принадлежавшая жене хана). Мечети, бани, караван-сараи, мейданы и базар формировали ядро города, где происходили важные события и заключались все деловые сделки. Здесь ежедневно собирались даруга, калантар, мухтасиб и все другие различные городские чиновники, торговцы и ремесленники для молитв, работы, похода в баню, собирания налогов, купли и продажи товаров, питья кофе или чая и курения своих водяных трубок или кальянов[152].

Религия  была мощной силой в Эриване, как и по всём Иране. В городе и во всём ханстве проживало большое количество мусульманских религиозных функционеров, таких как ахунды и муллы. Мусульманской общиной управляли примерно две сотни таких функционеров. Размер этой религиозной иерархии предполагает, что эта группа обладала гораздо бо́льшим влиянием, чем было на самом деле. В реальности же членами городской элиты считались только самые видные религиозные деятели, такие как шейхулислам и имам-джума. Шейхулислам назначал по просьбам жителей младших представителей духовенства в округа, состоявшие из 15-20 деревень. Подавляющее большинство мулл хоть и обладали некоторым влиянием непосредственно в своих округах, не принадлежали к элите и вели довольно бедный образ жизни[152]. Наиболее твердым источником дохода для муллы был вакф, который оплачивал его жильё и стол в обмен на преподавание в религиозной школе или медресе. Он мог дополнять этот доход частным преподаванием, проведением похорон, совершением обрезаний, продажей талисманов, действуя в качестве свидетеля и выполнением других общественных функций. Ахунды выполняли свою судейскую функцию действуя в качестве судей или газы, в том числе составляя брачные контракты[153].

Армяне, будучи меньшинством в 20% населения, обладали таким же по размеру духовенством, что и мусульманское большинство, и ещё большим количеством религиозных сооружений во всей области. В городе было шесть церквей, одна в крепости, пять в армянских кварталах, и по всему ханству были разбросаны многочисленные церкви и монастыри. Духовные, и иногда политические нужды общины обслуживали примерно двести архиепископов, епископов, попов и младших религиозных чинов во главе с католикосом. Во многом причиной такой концентрации духовенства было присутствие верховного патриарха всех армян в Учкилисе административном центре церкви, и многих древних религиозных мест в области Агрыдага[153].

И мусульманские, и армянские религиозные структуры поддерживали образовательные учреждения. Один только вакф при мечети Хусейнали Хана или Пятничной мечети обучал и содержал двести учеников[153]. Курс обучения в мусульманских школах состоял из трёх направлений: первое «аль-Арабият», или язык и грамматика (персидский и арабский, этимология, синтаксис и ораторство) и история; второе «аль-Шар», изучение Корана или «улум-и тафсир», изучение исламских традиций и юриспруденции или «улум-и хадис» и «фикх», декларирование и проповедование или «улум-и калам» и законов или «улум-и фарайиз»; и третье «аль-хикмат» или общие знания, включавшее изучение философии, логики, географии, астрономии, медицины и математики. Фон Гакстгаузен пишет:

«Сводчатая галерея (в мечети) делится на ряд открытых залов, которые используются в качестве учебных классов и апартаментов для мулл и других чиновников. Когда мы вошли в один из залов по левой стороне мечети, шёл урок и класс, состоявший из примерно тридцати мальчиков, сидевших в ряд напротив стены со скрещенными ногами, был в сборе; напротив них с каждой стороны в той же позе сидели два учителя: в центре находились два кувшина с водой, чернильницы и так далее. Мальчиков вызывали по двое для повторения их уроков; они садились напротив учителей и беспрерывно качались из стороны в сторону, повторяя за ними… Книги у них исключительно рукописные; учителя читают для них, пока они не привыкнут к буквам… В другом зале пожилой мулла  преподавал урок двум молодым людям из собственного ордена»[154].

Вдобавок к преподаванию члены мусульманской религиозной иерархии действовали в качестве судей шариатского суда, проповедовали в мечетях и играли в драме, изображающую мученическую смерть имама Хусейна или тазие. При армянских церквях насчитывалось примерно восемьдесят учеников, изучавших религию, географию, армянский язык, историю и математику. Коммерческие группы в городе делились на четыре категории. Самыми успешными и уважаемыми были купцы, занимавшиеся оптовой торговлей («совдагар» или «туджар»); некоторые из них даже обладали достаточным богатством и влиянием для принятия в ряды элиты. У них не было лавок и они действовали в качестве брокеров и оптовиков, оперируя из депо в караван-сараях. После них следовали рыночные торговцы («бинадар» или «базари»), которые обычно специализировались на продаже своих товаров. Затем шли торговцы одеждой и галантереей («баззаз»), которые иногда продавали свои товары, ходя по домам, и владельцы мелких лавок, и наконец, коробейники, продававшие различные предметы с лотка и иногда торговавшие за пределами города[154]. Как и в других пре-индустриальных городах, профессии были узкоспециализированными. «Камеральное Описание» перечисляет более ста профессий, от решетников до продавцов голубей. За исключением самых мелких профессий, насчитывавших всего несколько членов, некоторые из которых были частично занятыми, все ремесленники были организованы в гильдии «аснафы», или, как их называли на Южном Кавказе, «хамкары»работающие вместе»). Эти хамкары действовали для поддержания некоторой разновидности монополии на определенные товары или услуги. Они также контролировали рынок с целью обеспечения каждого члена заработком, поддержки качества и установления фиксированных цен, действия в качестве благотворительной организации и группы давления для защиты своих членов. Для укрепления корпоративного духа некоторые хамкары участвовали в определённых церемониях. Однако их главной целью был сбор доходов для хана. Эриванские хамкары делились по религиозной принадлежности; их члены помогали друг-другу в открытии новых лавок, снабжении необработанным материалом и займе средств. Гакстгаузен приводит следующее наблюдение за гильдиями Эривана:

«Наиболее интересным объектом является Большой базар обширное строение, в котором лавки всевозможных профессий и мануфактуры организованы в ряды, каждая профессия отдельно: тут ряд портных, там сапожников; ремесленники различных призваний поглощены работой… Рабочие объединены в гильдии, которые существуют со времён персидского господства и всё ещё регулируются персидскими законами...Принятие в ряды мастеров сопровождается такой же церемонией (что и в Грузии)[32]… По случаю определенных торжественных случаев и церемониальных процессий представителей каждой профессии вызывают выступать в качестве корпоративной единицы. Каждый член также должен вносить свою лепту в общественные расходы; таким образом, к примеру, гильдия сапожников обязана обеспечивать общественный госпиталь кроватями, гильдия портных стульями и так далее. Армянские и татарские ремесленники составляют отдельные гильдии; татарский сапожник поведал мне, что его профессия возглавляется старым мастером, который был избран; он обладает властью, назначает учеников и повышает их до ранга мастера честь, которую они принимают коленопреклонными»[155].

Во втором десятилетии XIX века в городе Эриване проживало более чем 1400 мусульманских и примерно 450 армянских ремесленников. Только десять из более чем сотни профессий, насчитывавших пять или более членов, были исключительно мусульманскими и ни одна исключительно армянской. Приготовление еды и персональные услуги были в подавляющем большинстве мусульманскими профессиями, поскольку христиане считались «нечистыми» («наджис»). По этой причине неудивительно, что три из исключительно мусульманских профессий были связаны с приготовлением пищи: забойщики скота, заварщики кофе или чая и продавцы жареного гороха (лябу-фуруш). Из девяноста трёх бакалейщиков (баггал) в Эриване только один был армянином, из тридцати девяти пекарей всего двое. Профессия мельника, однако, была распределена более ровно: девять мусульман и восемь армян. Персональные услуги оказывались в основном мусульманами: все банщики (хамамчы) и пятьдесят из пятидесяти трёх парикмахеров (дялляк), также оказывавших услуги в качестве медиков, были мусульманами. Мусульмане также доминировали в садовничестве: садовники или «багбаны», намного превышали численно членов других профессий — их насчитывалось почти семьсот человек, что указывает на обилие садов и огородов в городе и пригородах[155].

И мусульмане, и армяне были заняты в банковском деле, однако все владельцы мелких лавок, коробейники и менялы были мусульманами[155]. Среди ведущих купцов, состоявших в основном из мусульман, был также ряд армян в соответствии с соотношением количества мусульман к армянам в ханстве. Торговля текстилем была очень равномерно распределена между мусульманами и христианами. Количество армян в торговле шёлком, в которой они доминировали в эпоху Сефевидов, к этому времени уменьшилось, несмотря на то, что они всё ещё составляли большинство в ханстве. Половина портных, как и большинство ткачей, были армяне. Из красильщиков шестеро были мусульманами и трое армянами. Изготовители лаптей (гиве) и шляп были преимущественно мусульманами, несмотря на присутствие в их рядах значительного количества армян. Другие профессии - сапожники, седельники и ткачи ковров - были поровну разделены между двумя группами, однако все гончары были мусульманами. Однако армяне были хорошо представлены в высококвалифицированных профессиях. Только один из двадцати восьми медников и один из двадцати шести оружейников были мусульманами. Среди дубильщиков, кузнецов, сапожников, серебряных дел мастеров и других ремесленников количество армян намного превышало их соотношение среди населения. Должность чеканщика монет занимал армянин, в то время как все гравировщики и часовых дел мастера были мусульманами[156].

История

Период Амиргуна-хана

Правители Эриванского ханства принадлежали к тюркскому племени каджаров, поселённому в регионе в начале XV века Тамерланом, так же как и правившая в Иране династия Каджаров[158]. Столицей области была город-крепость Эривань. Крепость построена в 1582—1583 годах при османах, захвативших регион в 1554 году[2]. Эривань была отвоевана Сефевидами у турок-османов в 1604 году в правление шаха Аббаса Великого, который назначил первым беклербеком Эривани своего приближенного Амиргуну-хана. Областью управляли члены его семейства и различные каджарские вожди. Эривань была резиденцией беглербега Чухурсаада и служил воротами в Тебриз и Тифлис.

Период Заал-хана

В 1679 году крепость была разрушена в результате землетрясения, но вскоре была отстроена вновь.

Вторая Османская оккупация

Османы захватили Эривань в 1723 году и на протяжении последующих двенадцати лет управляли областью из Эривана[159]. С падением державы Сефевидов город в 1724 году была вновь занята турками, и по русско-турецкому договору[160] Пётр I признал турецкий протекторат над ханством[161]. Однако уже в 1735 году персидские войска под командованием Надир-шаха вновь отвоевали у турок эти земли. После изгнания Османов Надир вновь доверил её каджарским губернаторам[159].

Мехти-хан Гасымлы

После убийства Надир-шаха в 1747 году и внутренних смут в Персии, наступивших при слабой Зендской династии, Эриванское ханство, как указывает американский историк Тадеуш Свентоховский, наряду с другими ханствами Закавказья и Азербайджана вступило в полувековой период фактической независимости, при номинальной власти персов[162].

Период Хусейнгулу-хана

С начала XVIII века армяне Эриванского ханства ведут борьбу за национальное освобождение[15]. В этой борьбе они были поддержаны грузинским царём Вахтангом VI, а также населением Гянджи. Житель Эривана, армянский историк Абраам Ереванци, описывает сопротивление армянского населения османам[163]. Во время первой русско-персидской войны Эриванскую крепость дважды осаждали русские (в 1804 году Цицианов и в 1808 Гудович), и оба раза безуспешно; по Гюлистанскому мирному договору Россия признала ханство «в совершенной власти» Персии[164]. Несмотря на то, что в русско-персидской войне многие армяне Карабаха, Гянджи и частей Грузии восстали против Каджаров и открыто поддерживали русских, армяне Эриванского ханства не последовали их примеру. Эриванских армян было слишком мало и они не обладали традицией автономии, как карабахские армяне[165]. Несмотря на раздробленность среди армянского общества и призывов к автономии армян, проживавшие в Эриване армяне оставались лояльны Хусейнгулу-хану. Каджары ещё со времён Сефевидов считали Эриван своей твердыней. По этой причине Хусейнгулу-хан считал ханство своим родовым владением[166].

Русско ― персидская война (1804―1813)

Эриванское ханство стало объектом борьбы России и Персии в начале XIX века.

Князь Цицианов требовал, чтобы Мухаммед хан Каджар признал русского кандидата в качестве католикоса Армянской церкви в близлежащем Эчмиадзине, дал заложников, выплачивал 80 000 рублей дани ежегодно и сдал русским все военные запасы[167]. В конце июня 1804 года Цицианов повел свои войска через границу Эриванского ханства. Его первой целью был армянский религиозный центр в Эчмиадзине, где он столкнулся с армией Аббаса-Мирзы и нанёс ей поражение[168][169][170][171][172][173].

19 июля русская армия начала осаду Эривани, которая длилась несколько недель. Попытка персидской армии деблокировать Эриванский гарнизон окончилась поражением персидской армии 15 июля 1804 года[174]. Однако русская армия так и не смогла взять город, и в начале сентября 1804 года отступила. По Гюлистанскому миру ханство осталось во власти Персии.

Русско ― персидская война (1826―1828) и ликвидация ханства

В 1827 году Эривань была взята русской армией Паскевича и по итогам Туркманчайского мирного договора вошла в состав Российской империи. После 1828 года, когда армяне превратились в большинство после массового исхода многих мусульман в Иран и иммиграции армян из других кавказских провинций, они рассматривали период между 1807 и 1828 годами как нечто вроде «золотого века», и в реальности сами не сыграли никакой особой роли в вытеснении Каджаров с Кавказа[175].

В марте 1828 из территорий Эриванского и Нахичеванского ханств была образована Армянская область, куда было разрешено переселяться армянам из Ирана и Турции, часть из которых этим разрешением воспользовались и при покровительстве чиновников царской России перешли на территорию новообразованной области[176][177].

После 1828 года в Эриванскую и Карабахскую провинции перебралось из Персии около 57 000 армян. В то же время эти территории покинуло около 35 000 мусульман — азербайджанцев, курдов, лезгин и представителей различных кочевых племён, населявших Эриванское ханство. После этих массовых переселений армяне стали составлять большинство населения бывшего ханства[178][неавторитетный источник?].

Армия

Армия Эриванского ханства формировалась из двух компонентов: регулярного войска и иррегулярного ополчения. Регулярное войско ханства состояло из личной гвардии хана, сарбазов и маафов, а иррегулярные ополчения — из ополчений местных беков. Солдат регулярных войск именовали нукерами, из их числа комплектовался основной костяк ханского войска — отряды сарбазов-туфенгчи (мушкетеров). Нукеры были освобождены от всех налогов и иных повинностей. Войско сарбазов делилось на алаи (полки). Содержание регулярного войска обходилось слишком дорого для казны ханства, и зачастую в мирное время полки сарбазов распускались по домам. Войско сарбазов полностью снабжалось за счет ханской казны. Лучшие воины отбирались в личную ханскую гвардию. Маафы — воины хана, которые были освобождены от налогов взамен на военную службу. Однако всю свою амуницию маафы приобретали сами — с доходов с земли или от ремёсел, отданных им в «кормление». Звание маафа передавалось по наследству. В мирное время маафы также исполняли полицейскую и охранную функцию в вверенных им округах. Иррегулярная часть ханского войска формировалась только в военное время из созываемых ополчений беков. Служащие бекских отрядов комплектовались из числа илатов (людей меча) — военнообязанных подданных. В основной своей массе это были представители местных тюркских и курдских племен и родов[179].

По причине военного значения ханства наиболее важными из трёх административных ветвей власти были мужи меча. Несмотря на то, что Хусейнгулу был главнокомандующим или сардаром, его брат Гасан Хан принял на себя некоторые из функций командующего. Гасан также занимал важную должность мехмандара или официального лица, отвечавшего за приём важных гостей, заведовавшего их нуждами и сообщавшего об их поступках хану. Будучи, как правило, высокопоставленным военным офицером, мехмандар носил с собой ханскую печать для беспрекословного выполнения своих приказов[28].

В отличие от Аббаса Мирзы, отдававшего предпочтение военным отрядам, сформированным по европейской модели, армия ханства состояла из традиционных для Каджаров категорий войск: гуламов, или личной охраны сардара, иррегулярных племенных отрядов или кавалерии, и ополчения, или пехоты, набранной из населения. В своих попытках модернизировать все войска Аббас Мирза потребовал, чтобы батальон из 1000 пехотинцев обучался вместе с его армией в Азербайджане. Этих солдат или сарбазов обучали в как минимум подобии европейской военной дисциплины. Армия ханства была сосредоточена в Эриванской и Сардарабадской крепостях, с небольшим отрядом при военном гарнизоне в Кюльбе[28]. Вдобавок к батальону в 1000 человек, обученному на западный манер из армии Аббаса Мирзы, была также курдская кавалерия в 2000 человек и 2000 стрельцов или тюфянгчи. В военное время к войску присоединялись ещё 1500 человек тюркской кавалерии и 3500 человек пехоты или пиаде, усиленные 8000 вооруженных крестьян. Несмотря на то, что в войске хана не было четкой военной иерархии в современном понимании, является возможным определить степень значимости главных офицеров по местам, которые они занимали при официальных приемах и по размерам их тиюлей. После Гасан Хана по рангу следовали «пограничные ханы»: Исмаил Хан из Апарана, Марван Хан из Памбака, Наги Хан из Деречичака и Джафар Хан из Кюльба. Из них только Джафар Хан носил гражданский чин «мирбёлюк». Он был размещен с отрядом войск для обеспечения бесперебойного функционирования соляных копей в его округе. Трое остальных, все азербайджанцы, были набраны на службу из вожаков крупнейших племенных конфедераций[180]. Марван Хан и Наги Хан были обязаны содержать войска в своих округах взамен на тиюли и освобождение от уплаты налогов. Гафар Хан и Исмаил Хан также получили тиюли от сардара. Главные офицеры носили звания, эквивалентные званиям бригадного генерала и полковника. Другими значимыми офицерами были коменданты крепостей или галабейи, начальник арсенала, или агайе-аслехане, и артиллерии, или агайе-замбурак и топчибаши[181].

Курдская иррегулярная кавалерия, или саваре, служила в качестве вспомогательного отряда для регулярной армии, а также несла службу по охране южных магалов. Вожаки этих курдских племён составляли второй ранг среди ханов в военной иерархии. Они собирали налоги с членов своих племенных конфедераций и при этом сами были освобождены от уплаты налогов. Хусейн Ага, глава крупного курдского племени зилан, отвечал за эту кавалерию, а также служил в качестве посредника между кочевыми курдами и правительством в Эриване[63].

Офицерам и особым отрядам войск жалование выплачивалось налогами либо продуктами с отведенных им земель. Солдаты регулярной службы получали жалование натурой либо продуктами от дивана, либо были частью ополчения, служившего в обмен на освобождение от налогов и средства на существование. Поскольку списки дивана проверялись ежегодно и наследственных должностей было очень мало, коррупция в рядах войска держалась на минимальном уровне[63]. Опираясь на данные обзора Армянской области 1829—1832 годов, Иван Шопен обрисовал описывал распределение зон ответственности армии:

«Он (сардар) расположил вдоль Шорагельской границы, к стороне Карсского пашалыка, Кафар-хана с айрумами и ташанлинцами, Измаил-хану Ахсахлинскому с племенем сеидли и ахсахли поручил границу на Апарана. Пограничную линию, прилегающую к Бамбакской провинции и к Казахской дистанции, охранял Измаил-хан и Мердан-хан, карапапахского племени. Наконец охранение Гёйчинского магала со стороны Шамшадильской дистанции, Елизаветпольского округа и Карабахской провинции, поручено было Наги-хану с остальными карапапахами. Устроив таким образом пограничную стражу, сардарь скоро обратил ее в военные поселения, так, что следующие войскам жалование и содержание, заменились земельной податью»[179].

Шопен также приводит цифры по размерам отрядов из каждого племени в коннице ханства. Так, курды из племени зилан — 1 000 человек, джамадинли — 250. Бёюк-чобанкара — около 300 человек, карапапахи Наги-хана (Гёйчинский магал) — 1000, карапапахи Мардан-хана (Дарачичагский магал) — 600, айрумы — 200, ахсахли — 90, сейидли и ташанлы — около 160 человек. В сумме 3600 человек, содержание каждого всадника обходилось в 24 рубля серебром ежегодно[182]. Максимальная мобилизационная способность Эриванского ханства составляла порядка 14 000 человек. Однако это число могло было быть достигнуто только в случае полной мобилизации всех ресурсов ханства, то есть призыва как всех военнообязанных, так и любых способных к военной службе подданных, что ханству на деле не удавалось. Общая численность ханского войска вряд ли когда-либо превышала 5000 человек[179].

В армии сардара существовал также армянский военный контингент, которым командовали армянские мелики Эривана из рода Мелик-Агамалянов[hy] либо назначенные ими люди[2]. Однако набранные из числа армян солдаты-пехотинцы не желали служить и дезертировали при первой возможности[183].

Культура

Архитектура

В период династии Каджаров Эривань была весьма богата. Город охватывал площадь в больше, чем одну квадратной мили, и его окрестности и сады покрывали приблизительно 18 миль. Городские и архитектурные образцы в Эривани повторяли общие схемы и проекты ближневосточных городов того периода. В городе располагалось более чем 1700 зданий, 850 магазинов, 8-9 мечетей, 7 церквей, 10 бань, 7 больших каравансараев, 5 площадей (мейданов), 2 базара и 2 школы-медресе[2]. Историк XVIII века Симеон Ереванци описывает[184] 21 армянских церквей и монастырей Эриванского ханства[185].

Церковь Аствацацин в Ереване, XVII век Церковь Зоравор (Святой Богородицы) в Ереване, XVII век Мечеть Аббаса Мирзы 1810-х годов в Эривани на почтовой открытке Российской империи Голубая мечеть в Ереване, 1764—1768 годы. Построена в годы правления Хусейн Али-хана Каджара

Эриванская крепость

Основная статья: Эриванская крепость

Эриванская крепость была построена Османами, а именно губернатором Ферхат-пашой в 1583 году и стала основой обороны против нападений Сефевидов. Крепость несколько раз переходила в руки персов и обратно. В 1604 году захвачена шахом Аббасом но затем возвращена под контроль османов. В 1635 году она снова была захвачена сефевидами. Окончательно контроль Персии закрепился в 1639 году с подписанием договора[2].

Вход и выход из крепости осуществлялся посредством трёх мощных крепостных ворот: «Тебризские» с южной стороны, «Мейданские» с северной стороны, и «Кёрпю», выводившие прямо на мост. Над каждыми воротами вывешивался флаг.

Ханский дворец

Основная статья: Дворец сардара

Ханский дворец был построен одновременно с крепостью и находился в ней. В 1605—1625 годах по приказу правителя Эривани Амиргуны-хана Каджара дворец был перестроен. В 1760—1770 годах по приказу правителя Эривани Гусейн Али-хана была проведена перестройка дворца. В 1791-ом году по приказу сына Гусейн Али-хана Мухаммед-хана к дворцовому комплексу были достроены зеркальный зал и летняя резиденция. Во время русско-персидской войны 1827 года крепость подверглась разрушению, а сам дворец пребывал в руинах за исключением личного павильона сардара[186]. В 1914 году дворец был полностью разрушен[187].

Сардарский дворец близ Эривани. Открытка имперских годов Зеркальный зал дворца. Рис. Г. Гагарина

Сердары и ханы Эривани

 
Знамя сердара ханства 1825—1826 гг.[188]

После повторной оккупации кавказской Армении Сефевидами между 1604—1606 годами, беглербегом Эривана был назначен Амиргуна-хан из племени ахча-коюнлу каджар. До начала XVI века это племя находилась в составе туркменских племен Ак-Коюнлу а позднее вошла в состав кызылбашей. Ахча-коюнлу каджары переселились в Эриванскую область при шахе Аббасе I[34]. Несмотря на то, что Амиргуну-хана сменил сын Тахмасп-кули-бек, их потомкам не удалось закрепиться надолго в этой области. Так, начиная с 1640-х годов беглербегами назначались как потомки Амиргуны-хана так и других эмиров, а именно выслужившихся шахских гулямов[189].

1635—1636 — османская оккупация

  • 3. Калбали-хан (1636—1641)
  • 4. Кетух Ахмад-хан (1641—1645)
  • 5. Хосров-хан (1645—1650)
  • 6. Мухаммед-хан (1650—1655)
  • 7. Наджаф-хан (1655—1660)
  • 8. Аббас Кули-хан (1660—1665)
  • 9. Сефи Кули-хан I (1655—1670)
  • 10. Сефи Кули-хан II (1670—1675)
  • 11. Заал-хан (1675—1680)
  • 12. Муртаза Кули-хан (1680—1682)
  • 13. Мухаммед-хан (1682—1688)
  • 14. Фарзали-хан (1688—1710)
  • 15. Амиргуна-хан (1710—1724)

1724—1735 османская оккупация.

  • 16. Тахмасп Кули-хан (1736—1740)
  • 17. Махмуд Кули-хан (1740—1745)
  • 18. Мехти-хан Касымлу (1745—1751)
  • 19. Халил-хан Узбек (1751—1755)
  • 20. Гасан Али-хан Каджар (1755—1759)
  • 21. Гусейн Али-хан Каджар (1759—1783)
  • 22. Гулам Али-хан Каджар (1783—1784)
  • 25. Мухаммед-хан Каджар (1784—1805)
  • 26. Мехти Кули-хан Каджар (1805—1806)
  • 27. Ахмед-хан Мукаддам (1806)
  • 28. Хусейн-хан Каджар (1806—1827)

Экспонаты в музеях

В одной из витрин Национального музея истории Азербайджана в Баку выставлены предметы, относящиеся к Эриванскому ханству. Среди них имеются народная одежда и предметы быта, а также относящийся к XVIII веку канун[190]. Помимо этого в Музее экспонируется принадлежавший эриванскому хану Али-хану ковёр «Малайир»[191], в фонде же музея хранятся знамёна ханства[192].

В Национальной галерее Грузии хранятся предметы каджарского периода из Дворца сардаров, относящиеся к Эриванскому ханству. Среди них имеются предметы быта, картины, а также мраморные плиты, являвшиеся частью декора дворцового комплекса. В 2019 году эти предметы были отреставрированы и впервые выставлены в Баку, в Культурном центре Гейдара Алиева[193].

См. также

Комментарии

  1. Термин "перс" в данном случае означает членов правящей иерархии, а вовсе не этническую составляющую группы. Мужи пера в основном были персидского происхождения, в то время как мужи меча были тюркскими вождями, как и сама династия Каджаров. Эта правящая элита из персов и тюрков была меньшинством среди мусульман ханства, большинство из которых были крестьянами и кочевниками[43]
  2. Термин "перс" в данном случае означает членов правящей иерархии, а вовсе не этническую составляющую группы. Мужи пера в основном были персидского происхождения, в то время как мужи меча были тюркскими вождями, как и сама династия Каджаров. Эта правящая элита из персов и тюрков была меньшинством среди мусульман ханства, большинство из которых были крестьянами и кочевниками[58]

Литература

На английском

George A. Bournoutian. The Khanate of Erevan Under Qajar Rule: 1795-1828. — Costa Mesa, California: Mazda Publishers, 1992. — P. 355. — ISBN 0939214180.

George A. Bournoutian. From the Kur to the Aras. — Leiden: Brill Publishers, 2020. — P. 318. — ISBN 978-90-04-44516-1.

На русском

А. Кругов, М. Нечитайлов. Персидская армия в войнах с Россией. 1796-1828 гг.. — Москва: Ратное дело, 2016. — 249 с. — ISBN 978-5-9907714-9-9.

Примечания

  1. Музей истории Азербайджана, № 473
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 Erevan — статья из Encyclopædia Iranica. Erich Kettenhofen, George A. Bournoutian and Robert H. Hewsen
  3. Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>; для сносок Bournoutian не указан текст
  4. Muriel Atkin. Russia and Iran, 1780—1828. University of Minnesota Press, 1980. ISBN 0-8166-0924-1, 9780816609246. P.11
  5. Шнирельман В. А. Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье / Рецензент: Л. Б. Алаев. — М.: Академкнига, 2003. — С. 248—249. — 592 с. — 2000 экз. — ISBN 5-94628-118-6.
  6. 1 2 Firuz Kazemzadeh. Reviewed Work(s): Eastern Armenia in the Last Decades of Persian Rule, 1807—1828 by George A. Bournoutian. // International Journal of Middle East Studies, Vol. 16, № 4. (Nov., 1984), pp. 566—567.
  7. Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв. — Л., 1949. — С. 74.:
  8. The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History / Edited by Joseph L. Wieczynski. — Academic International Press, 1994. — Vol. 10. — P. 218.
  9. Советская историческая энциклопедия. — М.: Сов. энциклопедия, 1964. — Т. 5. — С. 499.
  10. Большой энциклопедический словарь. Статья: Ереванское ханство
  11. Энциклопедический словарь (2009). Статья: Ереванское ханство
  12. George Boumoutian «A Concise History of the Armenian People», стр. 214:
    стр. 240:
  13. Dawn Chatty. Displacement and Dispossession in the Modern Middle East P. 138.
  14. Charlotte Mathilde Louise Hille. State Building and Conflict Resolution in the Caucasus P. 64/
  15. 1 2 3 Ереванское ханство — статья из Большой советской энциклопедии
  16. Bournoutian, 1992, p. 97.
  17. Bournoutian, 1992, p. 98.
  18. Bournoutian, 1992, p. 104.
  19. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 107.
  20. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 108.
  21. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 109.
  22. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 110.
  23. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 111.
  24. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 112.
  25. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 113.
  26. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 114.
  27. Bournoutian, 1992, p. 114: «The officials in the outher court were Turkmen, Persian, and even some Chiristians partieularly Georgian slaves».
  28. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 115.
  29. Bournoutian, 1992, p. 176.
  30. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 177.
  31. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 178.
  32. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 179.
  33. История Востока. В 6 томах. Том 3. Восток на рубеже средневековья и нового времени. XVI—XVIII вв. Глава 5. Государство Сефевидов в XVI — начале XVIII в.:
  34. 1 2 Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1949. — С. 74.
  35. Джордж Бурнутян. Eastern Armenia from the Seventeenth Century to Russian Annexation. // The Armenian People From Ancient to Modern Times, Volume II: Foreign Dominion to Statehood: The Fifteenth Century to the Twentieth Century. / Под ред. Р. Ованнисяна. — С. 96:
  36. Новосельцев А., Пашуто В., Черепнин Л. Пути развития феодализма. — М.: Наука, 1972. — С. 47.:
  37. Кортуа Н. М. Русско-грузинские взаимоотношения во второй половине XVIII века. — Тбилиси: Изд-во ТГУ, 1989. — С. 133. — ISBN 5-511-00242-9.
  38. Джордж Бурнутян. The Politics of Demography: Misuse of Sources on the Armenian Population of Mountainous Karabakh Архивная копия от 26 июля 2011 на Wayback Machine:
  39. Волкова Н. Г. Этнические процессы в Закавказье в XIX—XX вв. / Отв. ред. В. К. Гарданов. — Кавказский этнографический сборник. — М.: Наука, 1969. — Т. IV. — С. 8.
  40. Шопен И. Исторический памятник состояния Армянской области в эпоху его присоединения к Российской империи. — СПб.: Императорская Академия наук, 1852. — С. 446.
  41. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 49.
  42. Кузнецова Н. А. Иран в первой половине XIX века. — М.: Наука, 1983. — С. 174.
  43. Bournoutian, 1992, p. 48: «The term "Persian", in this case, covers those who were in the ruling hierarchy and not necessarily the ethnic composition of the group. The men of the pen were generally of Persian origin, while the men of the sword were Turkic chiefs, as was the Qajar dynasty. This ruling elite of Persians and Turks was a minority among the Muslims of the khanate, most of whom were peasants and nomads.».
  44. George A. Bournoutian. The Population of Persian Armenia Prior to and Immediately Following its Annexation to the Russian Empire: 1826—1832 (англ.) // Conference on «NATIONALISM AND SOCIAL CHANGE IN TRANSCAUCASIA». — 1980. — No. 91. — P. 12.
  45. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 38.
  46. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 50.
  47. Bournoutian, 1992, p. 190.
  48. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 191.
  49. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 192.
  50. Bournoutian, 1992, p. 193.
  51. Bournoutian, 1992, p. 51.
  52. Bournoutian, 1992, p. 52.
  53. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 53.
  54. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 54.
  55. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 55.
  56. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 57.
  57. Bournoutian, 1992, p. 59.
  58. Bournoutian, 1992, с. 48.
  59. Bournoutian, 1992, p. 60.
  60. Bournoutian, 1992, p. 61: «But it was not until the last quarter of the nineteenth century, after the Russo-Turkish Wars of 1854-1856 and 1877-1878 brought more Armenians in from the Ottoman Empire, that the Armenians, for the first time in centuries, established a majority. Even then, and up to the beginning of the twentieth century, the city of Erevan had a Muslim majority.».
  61. Bournoutian, 1992, p. 61: «Although some Armenians resided in the Tapabashi quarter, none resided in the Demir Bulagh section. There were no Armenians in Sharur or Sa'dlu and very few in Sayyidli-Akhsakhli, Garni-Basar, Vedi-Basar, Gökcha, Aparan, and Talin.».
  62. Bournoutian, 1992, p. 61.
  63. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 117.
  64. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 118.
  65. Bournoutian, 1992, p. 34.
  66. Bournoutian, 1992, p. 33.
  67. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 35.
  68. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 211.
  69. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 212.
  70. Bournoutian, 1992, p. 35: «Garni-Basar mahal was located west of Lake Gökcha and extended to the Arax River in the south. It was populated mainly by nomads and some Muslim settlers but also had a few Armenian residents. Its center, Qamarlu, was surrounded by fifty-two villages. The Garni-chai waterway passed through the district.».
  71. Bournoutian, 1992, p. 213.
  72. Bournoutian, 1992, p. 35: «Vedi-Basar mahal, situated on the left bank of the Arax, was encircled by the Sharur, Surmalu, Gökcha, and Garni-Basar mahals. It included numerous nomads but almost no Armenian families. In the previous century Vedi-Basar had formed a part of the Garni-Basar mahal. The district had twenty-one villages, with Davalu as its center. The Vedi-chai and Qapan streams were its major sources of water.».
  73. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 214.
  74. Bournoutian, 1992, p. 35: «Sharur mahal, the southernmost district of the khanate, bordered the khanate of Nakhichevan and Persian Azerbaijan. Large numbers of no- madic tribes, but no Armenians lived in the area. Formerly a part of Nakhichevan, this district was not incorporated into the khanate until the beginning of the nineteenth century. Its center was Engija, which oversaw fifty villages. The eastern Arpa-chai was its main irrigation source.».
  75. Bournoutian, 1992, p. 215.
  76. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 216.
  77. Bournoutian, 1992, p. 217.
  78. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 218.
  79. 1 2 3 4 Bournoutian, 1992, p. 36.
  80. Bournoutian, 1992, p. 219.
  81. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 220.
  82. Bournoutian, 1992, p. 36: «Sa'dlu mahal, the smallest in the khanate, was situated next to the pashalik of Kars, on the lands between western Arpa-chai and the Aray River. The Sa' dlu tribe dominated the district, which had no Armenian population. It contained only nine villages, with Kheyri-Beglu as their center.».
  83. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 221.
  84. Bournoutian, 1992, p. 36: «Sa'dlu mahal, the smallest in the khanate, was situated next to the pashalik of Kars, on the lands between western Arpa-chai and the Aray River. The Sa' dlu tribe dominated the district, which had no Armenian population. It contained only nine villages, with Kheyri-Beglu as their center. It encompassed twenty villages (eleven in Sayyidli and nine in Akhsakhli) and had its center at Ushi, on the bank of a tributary of the Arax.».
  85. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 222.
  86. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 223.
  87. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 37.
  88. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 224.
  89. Bournoutian, 1992, p. 37: «Aparan mahal, the northernmost and also one of the highest districts, was close to the banks of Aparan-su. It had virtually no settled population of Armenians or Muslims since it was in the war-zone and directly on the invasion road from Georgia. The region was populated mostly by the Büyük-Chobankara tribe. Its thirty-nine settlements , most of which belonged to the nomads and served as winter quarters or military garrisons, were administered from Bash-Aparan .».
  90. Bournoutian, 1992, p. 225.
  91. Bournoutian, 1992, p. 226.
  92. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 227.
  93. Bournoutian, 1992, p. 37: «Gökcha mahal, the largest district of the khanate, contained the fresh- water Lake Gökcha. Extreme climatic conditions and numerous skirmishes in the previous century, however, had depleted the population, and attempts by the last khan of Erevan to repopulate it were not entirely successful. The area was generally populated by nomadic tribes and had few Armenian residents. It had fifty-nine small settlements, some populated by nomads during the winter. Their center was Gavar, sometimes referred to as Avan. Gökcha mahal was watered by numerous streams, which formed in the highlands and emptied into the lake.».
  94. Bournoutian, 1992, p. 228.
  95. Bournoutian, 1992, p. 229.
  96. Bournoutian, 1992, p. 210.
  97. Bournoutian, 1992, p. 125: «The administrative and military resources of the early Qajars were limited, creating difficulties in their efforts to secure and maintain control over land, the major source of income and power for both the individual and the state. The idea that all land belonged to the monarch was advanced repeatedly by the court, but only a strong central government could enforce this notion.' During times of dynastic difficulties or weak rulers, powerful individuals would inevitably lay claim to land theoretically owned by the state and usurp the revenue, further weakening the central government's authority. This process was arrested whenever a new, strong ruler appeared. Although in Safavid times the theory of the ruler as the sole landowner had become more acceptable, its application was another matter.».
  98. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 126.
  99. Bournoutian, 1992, p. 126: «The chaos which followed the fall of the Safavids had facilitated land usurpation by local lords and military leaders. During their rise to power, the Qajars needed the assistance of these magnates; they, therefore, did not question these seizures. Once the new dynasty was established, it tried to bring the situation under control, but the absence of an efficient bureaucracy and army made this difficult. The new rulers were forced to alienate further large territories from the central treasury and to delegate authority over outlying regions to military governors. The lands close to the Qajar center of power remained under the tighter control of the state divan, but the distant territories were left under the supervision of princes and military administrators. Although these rulers acknowledged the shah and the central bureaucracy in Tehran by occasionally forwarding luxurious gifts of great value, they controlled most of the lands and revenue of their provinces.».
  100. Bournoutian, 1992, p. 127.
  101. Bournoutian, 1992, p. 127: «Although by the nineteenth century the Qajars nominally controlled most of the region beyond the Arax, there is no evidence of an increase of khass in the khanates. Azerbaijani khans would, however, send horses, choice produce, and European mechanical curiosities to the court at Tehran.».
  102. Bournoutian, 1992, p. 128.
  103. Bournoutian, 1992, p. 128, pp. At the height of Safavid power and during the reign of Nader Shah Afshar, divani lands were under the personal control of the monarch, who did not usually distinguish them from crown property. When the central government disintegrated, a large portion of these lands also became de facto private holdings. Confiscation became the common recourse for the Qajar leaders in their attempt to restore divani or khalesa lands and to fill the coffers of their depleted treasury. The weakness of the central administration, however, and the lack of accurate divan rolls under the first two Qajar shahs meant that only one-fifth of the arable lands in Persia proper could be classified as divani. Erevan, as noted, had a more exact record of all land holdings in the khanate. An organized bureaucracy and a standing army made the divan of Erevan the major landlord of the region. It controlled 67.4 percent, or nearly 350 villages, proportionately a much larger holding than that of the central government. By collecting two-thirds of all the produce of these villages, Erevan's divan was able to finance the numerous expenditures of the khanate..
  104. Bournoutian, 1992, p. 128: «The term tiyul or tuyul in Qajar Persia, as with the iqta' and soyurghai of the Seljuqs and the Safavids, covered a variety of grants. In some cases it was a grant on the revenue attached to certain offices. In others, the ya was a grant of state lands in lieu of salary.».
  105. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 129.
  106. Bournoutian, 1992, p. 129: «Whereas in state proper some tiyul were usurped from the crown by their tiyuldar and passed on to their descendants as private property, this situation was rare in Erevan.».
  107. Bournoutian, 1992, p. 130: «Unlike territory of Iran where full or tax exempt tiyul existed, the khan of Erevan granted only limited tiyul, subject to taxation.».
  108. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 130.
  109. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 131.
  110. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 132.
  111. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 133.
  112. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 134.
  113. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 135.
  114. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 136.
  115. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 137.
  116. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 139.
  117. Bournoutian, 1992, p. 140.
  118. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 141.
  119. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 142.
  120. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 143.
  121. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 144.
  122. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 145.
  123. 1 2 3 4 Bournoutian, 1992, p. 146.
  124. Bournoutian, 1992, p. 148.
  125. Bournoutian, 1992, p. 149.
  126. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 156.
  127. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 157.
  128. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 158.
  129. Bournoutian, 1992, p. 159.
  130. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 160.
  131. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 161.
  132. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 162.
  133. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 163.
  134. Bournoutian, 1992, p. 164.
  135. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 166.
  136. Bournoutian, 1992, p. 39.
  137. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 40.
  138. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 42.
  139. Bournoutian, 1992, p. 42: «The fortress was restored with European aid and withstood the Russian attacks of 1804 and 1808 long enough to be relieved by forces from Persia proper.».
  140. Bournoutian, 1992, p. 43: «In the last years of Persian rule, the fortress of Erevan, located on high ground to the left bank of the Zangi-chai, covered an area of over half a square mile and was surrounded by a moat on three sides and the Zangi-chai on the fourth.».
  141. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 43.
  142. Bournoutian, 1992, p. 44.
  143. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 45.
  144. Bournoutian, 1992, p. 46: «These mosques stood in the eastern half of Erevan, situated in all three neighbourhoods of mahalles inhabited by the Muslims.».
  145. Bournoutian, 1992, p. 46: «The Armenian churches: Surb Katoghike , Surb Anania , Surb PoghosPetros , Surb Hovhannes , Surb Zoravar , and Surb Sargis were generally plain and of relatively recent construction compared to those around Etchmiadzin.».
  146. Bournoutian, 1992, p. 46: «In the Shahri, as in other cities, the squares, schools, baths, caravansaries, and mosques were connected.».
  147. Bournoutian, 1992, p. 46.
  148. Bournoutian, 1992, p. 47.
  149. Bournoutian, 1992, p. 47: «South of the Shahri and east of the fortress was the Damir or Demir-Bulagh (Iron Stream) quarter. Originally a stone quarry, this mahalle was inhabited only by Turkish-speaking Muslims in professions Islam considered "unclean", such as soapmaking, slaughtering, tanning, grave-digging, and undertaking. The Susis caravansary, Hasan 'Ali or Ja'far Beg bath, and the small mosque of Ja'far Beg were located in this mahalle. As the only city in the khanate and the center of the most important fortress on the frontier, Erevan played a much larger role in the history of early Qajar Iran than its size and population might indicate. Any seizure of this crucial defensive position meant the loss of all the lands above the Arax River and threatened proper. It is little wonder, therefore, that the khanate of Erevan received so much economic and military bolstering in its final years of Persian rule.».
  150. Bournoutian, 1992, p. 171.
  151. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 172.
  152. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 173.
  153. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 174.
  154. 1 2 Bournoutian, 1992, p. 175.
  155. 1 2 3 Bournoutian, 1992, p. 180.
  156. Bournoutian, 1992, p. 181.
  157. Muriel Atkin, Russia and Iran, 1780—1828. 2nd. ed. Minneapolis: University of Minnesota Press Press, 2008, ISBN 0-521-58336-5
  158. Аббас-Кули-Ага Бакиханов. Гюлистан-и Ирам («История восточной части Кавказа»). — Баку, 1991. — С.172.
    На принадлежность к каджарам последнего правителя Эриванского ханства, Хусейна Кули-хана, указывает также Дж. Бурнутян (Encyclopædia Iranica: Ḥosaynqoli Khan Sardār-E Iravāni (англ.)).
  159. 1 2 Bournoutian, 2020, p. 263.
  160. Русско-турецкий договор 1724 в БСЭ
  161. Русско-персидские войны // Энциклопедия «Кругосвет».
  162. Tadeusz Swietochowski. Russian Azerbaijan, 1905—1920: The Shaping of National Identity in a Muslim Community. — Cambridge, UK, Cambridge University Press, 2004. — P.2.
  163. Abraham of Erevan — статья из Encyclopædia Iranica. George A. Bournoutian
  164. Гюлистанский мирный договор
  165. Bournoutian, 1992, p. 87: «Although numerous Armenians of Karabagh, Ganje, and parts of Georgia rose up against the Persians and openly assisted the Russians, the Armenians in the khanate of Erevan did not follow suit. Erevan's Armenians were too few and did not possess the tradition of autonomy enjoyed by the Karabagh Armenians.».
  166. Bournoutian, 1992, p. 99.
  167. Cambridge History of Iran, volume 7, p. 332
  168. Фадеев А. В. Россия и Кавказ в первой трети XIX века. — М.: Изд-во АН СССР, 1960. — С. 118.
  169. Цицианов / Муханов В. М. // Хвойка — Шервинский. — М. : Большая российская энциклопедия, 2017. — С. 362. — (Большая российская энциклопедия : [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов ; 2004—2017, т. 34). — ISBN 978-5-85270-372-9.
  170. Кидирниязов Д. С. Дагестан во внешней политике Российской империи, Ирана и Турции (1804—1813 гг.) // Вестник Института истории, археологии и этнографии. — Махачкала: Изд-во ДНЦ РАН, 2009. — Т. 5, № 3 (19). — С. 48. — ISSN 2078-1423.
  171. Магомедова Л. А. Дагестан в кавказской политике России, Ирана и Турции в 1802—1813 гг. // Военно-исторический журнал. — М.: Изд-во МО РФ, 2010. — № 11. — С. 35. — ISSN 0321-0626.
  172. Волков В. А., Воронин В. Е., Горский В. В. Военная история России с древнейших времён до конца XIX в. / рец. С. В. Ильин, Г. В. Талина. — Минобрнауки России. — М.: Прометей (МПГУ), 2012. — С. 132. — ISBN 978-5-4263-0114-6.
  173. Айрапетов О. Р., Волхонский М. А., Муханов В. М. Дорога на Гюлистан… Из истории российской политики на Кавказе во второй половине XVIII — первой четверти XIX в. — М.: Книжный мир, Международный институт новейших государств, 2014. — С. 299. — ISBN 978-5-8041-0673-8.
  174. Русско-персидские войны // Большая российская энциклопедия : [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов. — М. : Большая российская энциклопедия, 2004—2017.
  175. Eastern Armenia in the Last Decade of Persian Rule, 1807–1828 (Studies in Near Eastern Culture and Society 5.) by George A. Bournoutian. Review by: Gene Garthwaite, p. 213
     Bournoutian begins his study with a historical background and a political overview. He notes that the Armenians constituted only 20 percent of a total estimated population of slightly over 100,000 and that they had longstanding ties with Iran through sister communities, merchants, and the church. Ironically, the church's political and economic power, strengthened under Hosein Qoli Khan, supported by 'Abbas Mirza, was to be weakened, even neutralized, after Erevan's incorporation into the Russian Empire following the Treaty of Turkmanchai in 1828. Despite divisions within the Armenian community and the appeal of Armenian autonomy, the resident Armenian community in Erevan remained loyal to Hosein Qoli Khan. After 1828, when the Armenians achieved a majority there after the exodus of many Muslims to Iran and the immigration of Armenians from other Caucasian provinces, they looked back on the period 1807 to 1827 as something of a golden age, and had, in fact, themselves played no significant role in ousting the Qajars from the Caucasus. 
  176. А.Грибоедов. Записка о переселеніи армянъ изъ Персіи въ наши области. 1928 г.
  177. И. К. Ениколопов. Грибоедов и Восток. — Ереван, 1954.
  178. Conflict in Nagorno-Karabakh, Abkhazia and South Ossetia: a legal appraisal. Tim Potier. Martinus Nijhoff Publishers, 2001. ISBN 90-411-1477-7, 9789041114778. Всего страниц: 314 . Страницы 1-2

    During the first decade of Russian rule immigration into Karabakh almost exclusively consisted of Russian military, administrators and traders. However, following the conclusion of the Russian-Iranian war of 1826—1828 and the Treaty of Turkmenchai of 1828 which led to the incorporation into the Russian Empire of eastern Armenia and northern Azerbaijan, a first wave of mass Armenian immigration into the area began. The first wave consisted of armenian refugees from the hostilities in Persia. It’s estimated that approximately 57000 Armenian migrated into Yerevan and Karabakh provinces after 1828, while approximately 35000 muslims — Azeris, Kurds and Lezgins, and various nomadic tribes out of a population of 117000 left the area.

  179. 1 2 3 Кругов, Нечитайлов, 2016, с. 134.
  180. Bournoutian, 1992, p. 116: «The other three all tatars».
  181. Bournoutian, 1992, p. 116.
  182. Кругов, Нечитайлов, 2016, с. 137-138.
  183. Кругов, Нечитайлов, 2016, с. 144: «Понятно, что армянские сарбазы дезертировали при первой возможности, а от армянских артиллеристов проку было сще мсныпс. «Эриванской провинции дер. Нурни житель Армянин Акоп Арютинов, служивший топчием (артиллеристом) в войске Аббас-мирзи», в Аштаракском бою стрелял так, что снаряды попадали «не в Российское, а в Персидское войско». Сам Арутюнян сбежал, но был схвачен и изувечен по приказу сардара Эриканского. При обороне Эривани в 1827 г. «персия не отстреливались, но их ядра, частью за неимением хороших артиллеристов, частько и потому, что к пушкам приставлены были армяне, часто попадали в крепость. Несколько человек армян артиллеристов, говорят, были казнены за измену».».
  184. Симеон Ереванци // Армянская советская энциклопедия. — Ер., 1984. — Т. 10. — С. 372.
  185. Симеон Ереванци. Джамбр. Памятная книга, зерцало и сборник всех обстоятельств Святого престола Эчмиадзина и окрестных монастырей. Изд. восточной литературы. М. 1958
  186. Erevan — статья из Encyclopædia Iranica. Erich Kettenhofen, George A. Bournoutian and Robert H. Hewsen
  187. Н. Миклашевская. Художники XIX века Мирза Кадым Эривани и Мир Мохсун Навваб. — Искусство Азербайджана. — Баку: Издательство Академии наук Азербайджанской ССР, 1954. — Т. IV. — С. 88.

    В 1914 году при полном разрушении дворца эти портреты были сняты со стен и в настоящее время находятся в Государственном музее Грузинской ССР.

  188. Музей истории Азербайджана. Экспонат № 461
  189. И. П. Петрушевский. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI - начале XIX вв. — Л., 1949. — С. 66.
  190. 1 2 Официальный сайт Музей истории Азербайджана. Vitrin 99 (азерб.). azhistorymuseum.az.
  191. Официальный сайт Музей истории Азербайджана. Vitrin 98 (азерб.). azhistorymuseum.az.
  192. Официальный сайт Музей истории Азербайджана. Vitrin 97 (азерб.). azhistorymuseum.az.
  193. Sarıyeva İ. İrəvanın məşhur Sərdar Sarayının eksponatları Tiflisdə harada saxlanır? (азерб.) // Bakı Xəbər. — 2019. — 15 iyul.