Новый курс Рузвельта

«Но́вый курс» (англ. New Deal) — экономическая и социальная программа, проводившаяся администрацией президента США Ф. Рузвельта с 1933 по 1939 год и нацеленная как на преодоление последствий Великой депрессии, так и на структурные реформы в промышленности, сельском хозяйстве, финансах, энергетике и трудовых отношениях. Новая программа, заметно усилившая аналогичные действия предыдущей администрации Г. ГувераПерейти к разделу «#Рузвельт и Гувер. Военные долги», привела к отказу от принципа невмешательства и существенно расширила сферу деятельности американского федерального правительства — включив в неё борьбу с бедностью и безработицейПерейти к разделу «#Безработица и социальные изменения».

Новый курс Рузвельта
NewDeal.jpg
Дата начала 3 марта 1933[1][2]
Дата окончания прибл. 1939[1][2]
Место  США
Причина Великая депрессия
Участники Ф. Д. Рузвельт

Большая часть законодательной базы Нового курса была принята Конгрессом в течение первых трех месяцев — «Ста дней»Перейти к разделу «#Сто дней Рузвельта» — президентства Рузвельта, когда после прекращения банковской паникиПерейти к разделу «#Инаугурация и банковская паника. «Чрезвычайный закон о банках» (EBA)» была организована целая серия правительственных служб и агентств: включая Администрацию общественных работ, Гражданский корпус охраны окружающей средыПерейти к разделу «#Гражданский корпус охраны окружающей среды (CCC)» и Администрацию долины ТеннессиПерейти к разделу «#Администрация долины Теннесси (TVA)». Целью деятельности многочисленных федеральных ведомств стало распределение чрезвычайной финансовой помощиПерейти к разделу «#Федеральная администрация чрезвычайной помощи (FERA)» — и создание временных рабочих местПерейти к разделу «#Управление гражданских работ (CWA)». Одновременно, в попытке остановить дефляциюПерейти к разделу «#Сельская Америка и инфляция» и возродить экономическую активность, Национальное управление экономического восстановленияПерейти к разделу «#Национальная администрация восстановления (NRA)» получило возможность формировать промышленные кодексы, регулировавшие бизнес-процессы в странеПерейти к разделу «#Картели и кодексы»: включая установление минимальных цен и заработной платы, определение длительности рабочей недели и условий труда. Попытка регулировать финансовый сектор, направленная на недопущение повторения краха фондового рынка и масштабных банковских банкротств, привела к появлению системы страхования депозитовПерейти к разделу «#Ответ Рузвельта: создание NRA», расширению полномочий ФРС и созданию Комиссии по ценным бумагам. В сельском хозяйстве предполагалось остановить многолетний кризисПерейти к разделу «#Сельскохозяйственная депрессия» — дополнившийся в 1930-е годы экологическим бедствиемПерейти к разделу «#«Пыльные котлы» и «оки»» — за счёт контроля над производством основных культур, призванного поднять цены, а также — за счёт прямых денежных субсидий американским фермерамПерейти к разделу «#«Закон о регулировании сельского хозяйства» (AAA)». Подобные меры, сопровождавшиеся отказом от золотого стандартаПерейти к разделу «#Регулирование сельского хозяйства. Отмена золотого стандарта», приблизили США к формированию плановой экономикиПерейти к разделу «#Конец NRA. Итоги».

К 1935 году принятие закона ВагнераПерейти к разделу «#Верховый суд и пенсии. Закон Вагнера и полномочия FOMC», окончательно легализовавшего американское профсоюзное движениеПерейти к разделу «#Профсоюзы и забастовки», и создание Национального управления по трудовым отношениям способствовали снижению интенсивности и кровопролитности конфликтов между рабочими и работодателями страны. Совокупность мер Нового курса помогла справиться с наиболее опасными последствиями экономической депрессии, но не привела к полному восстановлению американской экономикиПерейти к разделу «#Продолжение экономической депрессии». Одновременно, данные меры вызвали острую критику как со стороны приверженцев традиционных американских свобод, так и со стороны радикальных групп — полагавших, что фашистская диктатура или социалистическое планирование имели бы больший успехПерейти к разделу «#Американская лига свободы. Коммунисты и фашисты». Видя радикализацию избирателей, в преддверии второй президентской кампании Рузвельт начал активнее использовать левую риторикуПерейти к разделу «#«Налог на богатство» или «Выкачай деньги из богатых»» — чем оттолкнул от себя предпринимательское сообщество, заподозрившее президента в диктаторских амбицияхПерейти к разделу «#Рузвельт и диктатура». Новая рецессия, начавшаяся в 1937 годуПерейти к разделу «#Рецессия 1937—1938 годов» — наряду с использованием средств налогоплательщиков для финансирования политических кампаний сторонников президентаПерейти к разделу «#Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC)» — усилила данное расхождение. Вместе с тем Рузвельт вступил в открытый конфликт с Верховным судомПерейти к разделу «#Попытка расширения состава Верховного суда», ранее отменившим целый ряд ключевых президентских инициатив по причине их несоответствия Конституции США — которая не наделяла федеральное правительство правами по регулированию хозяйственной деятельности.

«Закон о социальном обеспечении», составленный Ф. Перкинс с учётом американских конституционных принциповПерейти к разделу «#Пенсии и пособия. «Закон о социальном обеспечении» (SSA)» — и включавший в себя создание как пенсионной системы, так и системы пособий по безработице — стал ключевой частью наследия Нового курса. Масштабные строительные проекты Г. ГопкинсаПерейти к разделу «#Управление промышленно-строительными работами общественного назначения (WPA)» — муниципальные здания, дороги, аэропорты, национальные парки — и поддержка американской культурыПерейти к разделу «#WPA и американская культура» способствовали формированию такого наследия по всей территории страны. Установление в 1938 году минимального размера оплаты труда и максимальной продолжительности рабочей неделиПерейти к разделу «#«Закон о справедливых условиях труда» (FLSA)» также стало долгосрочным наследием рузвельтовских реформ — одновременно вызвав конфликт президента с белыми южанами, полагавшими неприемлемым применение единых правил к разным расамПерейти к разделу «#Попытка повлиять на политику Юга». Потерпев поражение в политическом конфликте с Верховным судом и столкнувшись с организованной оппозицией в КонгрессеПерейти к разделу «#Партия и оппозиция. «Суды Линча»», администрация Рузвельта постепенно свернула программу реформ и нацелилась на защиту уже достигнутых изменений от контр-реформаторских инициативПерейти к разделу «#Завершение Нового курса»; начало Второй мировой войны изменило данные планы.

Обширность социально-экономических преобразований времён Нового курса, сумевших разрядить предреволюционную ситуациюПерейти к разделу «#Рост радикализма» — но сопровождавшихся как значительным ростом бюрократического аппарата, так и изоляцией страныПерейти к разделу «#Лондонская конференция (1933)» — вызывала острую реакцию у многих современников: что в дальнейшем отразилось и на историографииПерейти к разделу «#Историография», в рамках которой авторы ещё несколько десятилетий разделялись на сторонников и противников «социалистических» реформ. Роль теоретических воззрений Д. Кейнса в формировании (зачастую противоречивой) программы Нового курса также подробно обсуждалась историками и экономистами — при этом ряд инициатив администрации Рузвельта реализовывался уже в послевоенные годыПерейти к разделу «#Влияние».

Предыстория: Великая депрессияПравить

Основная статья: Великая депрессия
 
Уровень безработицы в США в 1910—1960 годах: выделена эпоха Великой депрессии (1929—1939)

К моменту президентских выборов в США 1932 года Великая депрессия продолжалась в стране уже более трёх лет. За это время более 10 миллионов американцев — 20 % рабочей силы — стали безработными; в крупных городах уровень безработицы приблизился к 50 %. Финансовые ресурсы благотворительных фондов и местных администраций оказались исчерпаны. Попытки президента-республиканца Герберта Гувера остановить экономический коллапс, используя самоорганизацию промышленных предприятий и фермерских хозяйств, не принесли результата. При этом, в глазах общественного мнения Гувер выглядел человеком, который был готов помогать только банкам и корпорациям — а не американским обывателям; в результате экономическую депрессию стали регулярно называть «гуверовской», а поселения безработных — «гувервиллями». Губернатор Нью-Йорка Франклин Рузвельт, использовавший ресурсы штата для оказания помощи местным безработным, стал кандидатом от Демократической партии — то есть, противником Гувера на президентских выборах[3].

 
Результаты президентских выборов в США по округам (1932): в «синих» округах победу одержал Рузвельт, в «красных» — Гувер

Между двумя администрациямиПравить

Франклин Рузвельт уверенно победил на выборах президента США, проходивших в ноябре 1932 года — он стал избранным президентом. Но его предшественник, Герберт Гувер, все еще являлся фактическим президентом в течение следующих четырех месяцев — до марта 1933 года. Если для обычного времени задержка могла показаться незначительной, то для периода Великой депрессии она была заметной, выявив «устаревший [к 1930-м годам] ритм американской избирательной системы»[k 1][5].

Новый президент выступил с «расплывчатой» программой по выходу из кризиса, получившей известность как «Новый курс для забытого человека». Сам он не придавал особого значения данной «бессодержательной» фразе, сказанной во время принятия роли кандидата; его советники видели в ней, главным образом, элемент политической риторики. Но американская пресса подхватила выражение и определила его как лозунг Рузвельта[6]:

 По всей стране мужчины и женщины, забытые в политической философии правительства, смотрят на нас, ожидая указаний, что им делать, и более справедливого распределения национальных богатств… Я обещаю новый курс для американского народа. Это не просто политическая кампания. Это призыв к оружию.
— Ф. Рузвельт, Речь о «забытом человеке», «Time» от 11 июля 1932[7]
 

Рузвельт и Гувер. Военные долгиПравить

Основная статья: Рузвельт и Гувер

В промежуток времени между выборами и инаугурацией Рузвельта американская банковская система полностью коллапсировала , а мировая экономика «скользнула еще глубже в пропасть депрессии». В политике также успели произойти изменения: Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии, а десятки граждан Веймарской республики погибли в ходе нескольких месяцев столкновений между вооружёнными группами коммунистов и национал-социалистов. Практически одновременно правительство Японской империи, нацеленное на установление своего контроля над Маньчжурией, заявило о снятие с себя всех дипломатических ограничений и официальное заявляло о намерении выйти из Лиги Наций[5].

 
Г. Гувер (слева) и Ф. Рузвельт в кабриолете по дороге на инаугурацию (4 марта 1933)

Через неделю после выборов, Рузвельт получил развёрнутую телеграмму от Гувера, в которой действующий президент писал о военных долгах и внешней политике: о Всемирной экономической конференции в Лондоне и Женевской конференции по разоружению. Кроме того, Гувер «беспрецедентно» предлагал и личную встречу. Помощники Рузвельта Рексфорд Тагвелл и Реймонд Моули увидели в письме «политическую бомбу», которую уходящая республиканская администрация решила «заложить» под президента-демократа — им было очевидно желание Гувера переложить на плечи Рузвельта ответственность за чрезвычайно непопулярную политику по списанию долгов времён Великой войны. Однако, 22 ноября 1932 года встреча двух президентов состоялась — она прошла в напряжённой атмосфере[8].

 Страна нуждается, и, если я не ошибаюсь, страна требует смелого и настойчивого экспериментирования. Здравый смысл подсказывает обратиться к какому-нибудь методу и испытать его. Если он себя не оправдает, надо честно признать это и поискать другой метод. Но, прежде всего, нужно попытаться что-то сделать.
— Ф. Д. Рузвельт, из речи в Университете Оглторпа, 22 мая 1932[4]
 

Поздно вечером 18 февраля 1933 года Рузвельт получил лично в руки от агента Секретной службы большой конверт с рукописным письмом от Гувера в 10 страниц. В письме Гувер прямо описал ситуацию в американской экономике и банковской системе — и просил Рузвельта выступить с «обнадеживающим» заявлением. 3 марта Гувер предпринял последнюю попытку заручиться поддержкой Рузвельта: новая встреча закончилась взаимным раздражением и больше политики никогда не встречались тет-а-тет. Тем временем многим современникам начало казаться, что «американский капитализм, зашёл в тупик»[8].

Рузвельт и диктатураПравить

В 1932—1933 годах в мире в целом — и в Западном полушарии, в частности — нарастали настроения в пользу диктаторской формы правления. Так в Латинской Америке в 1930 году правительства шести стран — Аргентины, Бразилии, Доминиканы, Боливии, Перу и Гватемалы — пали в результате военных переворотах; к 1932 году Эквадор, Сальвадор и Чили последовали данному примеру[9][10].

Наблюдая со стороны за режимами Гитлера, Муссолини и Сталина, многие в Америке призывали к подражанию им: в тот момент крайне правые или крайне левые режимы представляли собой «более динамичные силы» по сравнению с либеральными политическими системами. Так бывший политический наставник Рузвельта, Альфред Смит — ставший к тому моменту «ядовитым критиком» своего давнего протеже — сравнил текущий кризис с чрезвычайной ситуацией времён Гражданской войны. Он полагал, что следует «положить на полку» Конституцию США и оставить её там до конца кризиса. Одновременно, республиканский губернатор Канзаса заявил, что предпочёл бы «железную руку диктатора» текущему политическому «параличу». Журналист Уолтер Липпман в конце января 1933 года напрямую предложил президенту «принять диктаторские полномочия», мотивировав это серьёзностью ситуации в стране[11][12].

 
Рузвельт на обложке журнала «Time» (февраль 1932)

Ни современники событий, ни последующие исследователи так и не смогли ответить на вопрос, как Рузвельт реагировал на подобные предложения. Прозванный «приветливым сфинксом из Гайд-парка», избранные президент был известен выдающимися актерскими способностями, позволявшими ему успешно скрывать свою искреннюю реакцию на события даже от ближайших советников. «Практически непроницаемое сокрытием намерений», свойственное Рузвельту — вынужденному непрерывно переносить мучительные боли от необходимости носить металлический корсет (следствие перенесённого полиомиелита) — не позволяло сказать, рассматривал ли он всерьёз перспективу стать диктатором. Не склонный к открытым разногласиям, в особенности со своими собеседниками, Рузвельт часто соглашался с взаимоисключающими точкам зрения, высказывавшимися его многочисленными посетителями в период с ноября 1932 по март 1933 года[11][13].

Рузвельт также использовал и собственное красноречие, чтобы уйти в разговоре от той или иной острой проблемы. Так когда сенатор из Невады Кей Питтман приехал к нему, чтобы в очередной раз пролоббировать правительственную программы покупки серебра, Рузвельт парировал первую же фразу сенатора полуторачасовой историей из своего детства «о поисках серебряного клада в Новой Шотландии» — в результате, не сумев пробиться через «Ниагарский водопад из слов», Питтман не успел больше ничего сказать президенту о своей идее[11][14].

Хотя Рузвельт никогда не был «систематическим мыслителем», длительный период одиночества, навязанный ему длительным выздоровлением от полиомиелита, позволил будущему губернатору и президенту сформировать «довольно последовательную», по мнению Кеннеди, социальную философию. Так Рузвельт полагал, что правительство не только может, но и должно достичь «подчинения частных интересов интересам коллективным»; он полагал возможным заменить «безумную борьбу» эгоистичных интересов сотрудничеством сторон. Он также полагал, что экономической жизни начала XX века были свойственны «критические дисбалансы», лишавшие значительную часть населения средств к существованию[15].

 Наша цивилизация не может существовать, если мы, как отдельные личности, не осознаем свою ответственность и зависимость от остального мира. Ведь буквально верно то, что „самодостаточный“ мужчина или женщина вымерли так же, как вымерли люди Каменного века. Без помощи тысяч других, любой из нас умер бы от голода. Посмотрите на хлеб на нашем столе, одежду на наших телах, на предметы роскоши, которые делают нашу жизнь приятной; сколько людей работало на залитых солнцем полях, в темных шахтах, в жестокой жаре от расплавленного металла и среди станков или колес бесчисленных фабрик, чтобы создать эти предметы для нашей пользы и нашего удовольствия.
— Рузвельт[16]
 

Так президент намеревался использовать государственную власть, чтобы исправить то, что он считал вредным и несправедливым дисбалансом в американской экономике — особенно, огромный разрыв в доходах между сельскохозяйственным и промышленным секторами. Охрана окружающей среды, новое явление для того периода, и развитие гидроэнергетики также входили в список президентских приоритетов. Однако, что ещё Рузвельт в те годы полагал важным — и как именно он собирался этого достичь — было неясно ни современникам, ни исследователям[k 2]. Частичный успех некоторых из президентских мер избавил Рузвельта от необходимости раскрывать то, насколько далеко он готов был пойти[15][18].

 
А. Берли в 1965 году

Меморандум Берли. Вопрос об инфляцииПравить

Конец 1932 года отличался высокой волатильностью: было неясно с какой именно ситуацией в экономике США предстояло столкнуться Рузвельту при вступлении в должность. И 10 ноября 1932 года его помощник, Адольф Берли, составил «предварительную законодательную программу» (меморандум) для деятельности новой администрации. Берли предупреждал, что «следует помнить, что к 4 марта следующего года у нас может быть что угодно: от экономического роста до революции. Вероятны оба сценария». Однако Беркли добавлял, что сам он полагал, что «экономическая ситуация может очень сильно измениться к худшему»[19].

Центральной задачей Нового курса, как указывалось в меморандуме Берли, должно было стать (i) либо социальная реформа — при восстановлении экономики к марту, (ii) либо политическая стабилизация в распадающемся обществе — при нарастании политической нестабильности, (iii) либо, «скорее всего и наиболее срочно», само восстановлении экономики США. По словам Берли, обстоятельства, а не человеческая воля, будут определять мартовские приоритеты. Фактически, все три цели — социальная реформа, политическая перестройка и восстановление экономики — протекали совместно и, зачастую, противоречиво на протяжении всей истории Нового курса. В частности, восстановления экономики будет недосягаемой целью на протяжении последующих восьми лет[19].

Если в начале 1933 года у Рузвельта и был план по восстановлению экономики, трудно было отличить его меры, от тех, что уже начал реализовывать Гувер: в частности, программы помощи сельскому хозяйству, содействию промышленной кооперации, меры поддержки банков и сбалансирования бюджета к 1933 году уже действовали в США (см. Вторая программа Гувера). Последний пункт, однако, вызывал сомнения: хотя в ходе избирательной компании Рузвельт осудил бюджетный дефицит Гувера, искренность приверженности Рузвельта «фискальной дисциплине», ортодоксальному представлению того времени, вызывала вопросы у исследователей[19].

Сам Гувер был обеспокоен тем, что склонный к экспериментам Рузвельт, повторит опыт Германии, где гиперинфляция наблюдалась с 1923 года. Многие члены Демпартии в те годы были сторонниками стимулирования инфляции: они получали поддержку от избирателей Юга и Запада США, обременённых многолетними долгами. Подобные подозрения в отношении новоизбранного лидера имели и практические последствия. Так, во многом из-за них, сенатор от Вирджинии Картер Гласс — автор Закона о Федеральной резервной системе от 1914 года и ведущий эксперт по американской банковской системе — отказался от предложенного ему Рузвельтом поста секретаря казначейства[19][20].

Выбор и давление. «Brain Trust»Править

Политическая пассивность Рузвельта в прединаугурационные недели привела к тому, что на него пытались оказать влияние самые разнообразные группы, стремясь «завербовать» президента США в число сторонников тех или иных мер против депрессии — или за разнообразные структурные реформы. В первую очередь давление было оказано его ключевым (политическим) персоналом — группой экспертов по экономическим и правовым вопросам, известной как «Brain Trust» или «Brains Trust» (букв. «мозговой трест»). Эта небольшая и непостоянная группа советников, оставила масштабное литературное наследие — серию описаний раннего периода Нового курса. При этом в области устойчивых политических результатов их вклад был заметно скромнее[21].

Основателем группы стал профессор Колумбийского университета Реймонд Моули, специализировавшийся на уголовной юстиции: Моули первым стал приглашать своих коллег из американской академии на встречи с будущим президентом, проходившие в ночном поезде, следовавшем из Нью-Йорка в Олбани. В ходе дискуссий, начинавшихся после ужина в вагоне-ресторане, участники таких встреч получали возможность высказаться и ответить на вопросы президента, предпочитавшего получать информацию в ходе общения с людьми. В полночь они обычно успевали на обратный поезд в Нью-Йорк[21].

В течение нескольких недель Рузвельт, помимо Моули, особенно активно общался с экономистом Колумбийского университета Рексфордом Гаем Тагвеллом и профессором юридического факультета того же ВУЗа Берли. Вместе с многолетним доверенным лицом президента Сэмюэлем И. Розенманом, правоведом Василием Доком О’Коннором, бизнесменом Хью Сэмюэлем Джонсоном, близким к финансисту Бернарду Баруху, они составили то, что сам Рузвельт называл своим «Тайным советом» — пока репортер газеты «The New York Times» не придумал название «Brains Trust»[21].

 
Книга «Современная корпорация» (1932)

Помимо личной симпатии к Рузвельту, члены группы разделяли всего несколько убеждений. Во-первых, они соглашались с тем, что причины и способы лечения депрессии лежат внутри США — что бесполезно и даже пагубно искать средства спасения на международной арене, как это делал Гувер. Во-вторых, все они воспринимали себя наследниками традиции прогрессивного мышления, выраженного в классической работе Чарльза Ван Хайза «Концентрация и контроль» (1912). Так Берли, совместно с Гардинером Минсом, опубликовал в 1932 году книгу «Современная корпорация и частная собственность», в которой приводились доводы в пользу переопределения прав собственности и «более энергичного» государственного регулирования экономики. Книга Тагвелла «Промышленная дисциплина и искусство государственного управления» вышла в 1933 году: в ней также проводилась мысль, что концентрация экономической мощи в крупных промышленных предприятиях являлась естественной и полезной чертой для современного передового общества. И что подробная экономическая концентрации власти в руках частных лиц (владельцев фабрик и заводов) требовала создания соразмерных по мощи государственных органов управления — или регулирующих органов правительства. Берл и Тагвелл напрямую заявляли, что правительство вправе не только на регулирование отдельных секторов экономики, но и на прямое управление различными частями экономики — в соответствии с общим планом[21].

В-третьих, все участники «Brain Trust» враждебно относились к популярной в те годы модели «сокрушения трестов» — в частности к программе, выдвинутой президентом Теодором Рузвельтом с целью регулирования деятельности американских монополий. Они полагали, что Америка никогда снова не станет нацией мелких собственников, владеющих бакалейными лавками на углу и кузницами «под раскидистыми каштанами». Так группа расценивала деятельность Луи Брэндайса как «злонамеренную» — помешавшую президенту Вудро Вильсону провести реформы ещё в начале XX века и затормозившую разработку американской промышленной политики. Сам Брэндайс, назначенный членом Верховного суда в 1916 году, был отстранен от прямого влияния на выработку экономической политики. Но идеологически близкий к нему профессор права Феликс Франкфуртер, также был частым гостем в Олбани в 1932 году — что вызывало сожаление у Тагвелла[21].

Программа действийПравить

При всей общности взглядов, члены «Brain Trust» часто не соглашались с конкретной политической программой: по самому актуальному вопросу, стоявшему перед ними — «что можно сделать с депрессией?» — согласия не наблюдалось. Так Берли думал, прежде всего, о реформах в банковской системе и на рынке ценных бумаг: его базовый подход скорее напоминал подход Гувера, хотя он склонялся и к «инфляционным идеям». Моули продвигал другую идею Гувера — принцип добровольного сотрудничества между правительством и бизнесом, «дабы уменьшить расточительную конкуренцию»[21].

Тагвелл выступал за решительную перестройку всей американской экономики — перестройку под руководством федерального правительства. Он полагал, что промышленники не распределили значительную долю «впечатляющего» прироста производительности 1920-х годов ни в пользу рабочих (в виде более высокой заработной платы), ни в пользу потребителей (в виде более низких цен). Таким образом, по его версии, начался «порочный круг»: покупательная способность рабочих не успевала за производственными возможностями экономики, складские запасы накапливались, заводы приходилось закрывать, а рабочих — увольнять. Одновременно, сельскохозяйственная депрессия лишала промышленность огромной части общего потребительского спроса — которым они бы пользовались, если бы американская экономика была лучше сбалансирована. В результате, «баланс» быстро стал «модным словом» в кругах сторонником Нового курса[22].

 
Рузвельт с фермером из Джорджии (октябрь 1932)

Основой для размышлений Тагвелла о «недопотреблении» стали предположения о «зрелости» экономики США (позиция «стагнациониста»), которая подразумевала, что эра экономического роста фактически завершилась к 30-м годам XX века. Сторонники подобных взглядов полагали, что технологические границы роста были достигнуты; что никаких «грандиозных» инноваций, сопоставимых с появлением автопрома, не будет создано в дальнейшем; что окончание иммиграции и снижение рождаемости приведут к замедлению роста, или даже к отрицательному росту, численности населения страну. Таким образом, развитым обществам больше не нужно было концентрироваться на самоорганизации, чтобы производить товары более эффективно — или в большем количестве. Кардинальной проблемой таких обществ, скорее, было «перепроизводство»[22].

 Человек, желающий построить большее количество промышленных предприятий, создатель большего количества железных дорог, организатор большего числа корпорации, скорее будет представлять опасность [для выхода из депрессии], чем станет помощником [в этом процессе].
— из речи Рузвельта в Сан-Франциско, 23 сентября 1932[23]
 

Рузвельт несколько раз публично озвучивал подобные суждения (см. речь «Commonwealth Club Address[en]»). Так он говорил, что «наша задача сейчас не в обнаружении или эксплуатации природных ресурсов, или в необходимости производства большего количества товаров», а в «управлении ресурсами и уже имеющимися заводами», деятельность которых следует направить на иностранные рынки для ликвидации «избыточного производства». Он также ставил своей задачей «распределение богатства и продуктов [труда] более справедливо». Ставка на потребление (а не производство), на экономику распределения (а не на экономику создания новых богатств), на вопросы справедливости (а не проблемы экономического роста) во многом определит облик всего Нового курса[22].

Анализ Тагвелла — предполагавший, что депрессия началась в сельскохозяйственном секторе США — приводил к выводу, что программу восстановления следует концентрировать на финансовой помощи фермерам. Рузвельт, выросший на семейном имении на реке Гудзон и склонный о «романтизации» сельской жизни, поддержал идею. Тем не менее, даже сам Тагвелл не мог с уверенностью сказать, его ли мысли повлияли на президента: «[Рузвельт] руководствовался художественной концепцией, которая не была нам известна»[24][25].

В конце 1932 года члены «мозгового треста», в особенности «вездесущий» Моули, привлекли внимание общественности: сам принцип «аналитического центра» при политическом лидере была новинкой для ​​американской политической культуры начала 30-х. Университетские профессора были новичками в общественной жизни США — они воспринимались как «беженцы из башни из слоновой кости». «Вдохновлённые идеями» профессора вызвали беспокойство среди профессионалов Демократической партии, где стала популярной шутка о том, что нужно было «пройти через Рузвельта, чтобы договориться о встрече с Моули». Конгрессмен Сэм Рейберн из Техаса прямо высказал опасение, что в администрации может найтись свой «проклятый Распутин»[24][26].

 
Члены Конгресса покидают Капитолий (март 1923)

КонгрессПравить

Однако Рузвельт не был единственным субъектом американской политики начала 1930-х годов. Если для консервативных «старейшин» Демократической партии выдвижение Рузвельта на пост президента стало «потрясением» — «неизбежным кошмаром» — то в 73-м Конгрессе, избранным вместе с Рузвельтом в 1932 году, всё же было немало сторонников реформ. Так более половины членов Конгресса были избраны на должности после 1930 года — 14 новых сенаторов и 144 новых членов Палаты представителей только в 1932 году. В подавляющем большинстве случаев они были «детьми депрессии» — их политическая карьера началась уже в период кризиса — и их политическое будущее напрямую зависело от успешности борьбы с экономическими трудностями[27].

Среди демократов-руководителей Конгресса было немало людей, которые «без энтузиазма» относились к избранию Рузвельта. Будучи преимущественно выходцами с Юга США они постоянно переизбирались в своих округах — будучи ключевыми бенефициарами политической монополии Демократической партии, создавшейся после Реконструкции региона. Демократы, длительное время являвшиеся партией меньшинства, получили небольшой перевес в Палате представителей ещё в 1930 году, а 1932 год принес им кратное численное преимущество, дополнявшееся пятнадцатиместным большинстве в Сенате[24].

«Триумф демократов» означал, что «старые джефферсоновские принципы» — о правах штатов и как можно меньшей роли федерального правительства — получили значительную поддержку. Сбалансированный бюджет был «самой священной из догм» законодателей. Так Тагвелл полагал, что южане-демократы являлись наименее подходящей группой конгрессменов — группой, «не способной справиться с кризисом, требующим мобильности, адаптивности и воображения». Помимо заботы о сельском хозяйстве, у них было мало общего с Рузвельтом. Так в конце 1932 года демократы организовали слушания в финансовом комитете Сената, которые пресса назвала «клиникой по борьбе с депрессией»: в рамках слушания представители политической, коммерческой и финансовой элиты страны несколько недель «возносили хвалу» уменьшению правительственных расходов, увеличению налогов и сбалансированности бюджета[24].

В частности ключевой спонсор партии, Бернард Барух — «владевший», по мнению Рузвельта, шестью десятками конгрессменов — выступил с тезисом «хватит тратить деньги, которых у нас нет». Его идея заключалась в том, чтобы сократить государственные расходы — «как сокращают пайки в осажденном городе» — и ввести налоги «на всех за всё». Тагвелл полагал, что если Баруха можно было назвать государственным деятелем, то «моё определение общественных интересов было неверным». Однако Рузвельт никогда публично не высказывался против подобных воззрений своих однопартийцев[24].

 
Сенаторы Д. Норрис (слева) и Э. Смит обсуждают законопроект о фермах во время поездки в метро (15 декабря 1937)

Если внимание Рузвельта к взглядам Баруха вызывало одобрение у консервативных конгрессменов-демократов, то «неприкрытый флирт» президента с прогрессивными членами Республиканской партии вызывал опасение. В ходе президентской гонки сразу несколько республиканцев публично отвергли переизбрание Гувера и поддержали Рузвельта. Сам Рузвельт видел, что взгляды многих из них — таких как Джордж Норрис из штата Небраска, сенатор Бронсон Каттинг из Нью-Мексико или Хайрам Джонсон из Калифорнии — были гораздо ближе к его собственным, чем взгляды консервативных однопартийцев. Рузвельт пригласил Джонсона — а затем и Каттинга — на должность министра внутренних дел. После того, как оба отказались, он назвачил на пост другого прогрессивного республиканца — чикагца Гарольда Икеса. Ещё одного республиканца — Генри Эгарда Уоллеса из Айовы — Рузвельт назначил министром сельского хозяйства[24].

Поскольку министрам внутренних дел и сельского хозяйства предстояло нести основную ответственность за разработку мер в области охраны окружающей среди и помощи фермерам — явные приоритеты Рузвельта — эти назначения были восприняты как проявление намерений президента создать новую политическую коалицию: коалицию, которая была бы способна выйти за рамки региональных и идеологических границ американской политики и поддержать либеральные инициативы как таковые. Политические исследователи полагали, что своими назначениями Рузвельт начал попытку «аккуратно» изменить политическую и экономическую культуру Юга США, «вывести регион из дремоты традиций» — то есть начать долгосрочную «политическую перестройку»[28].

В то же время устойчивый процесс урбанизации, наблюдавшийся в начале XX века, заметно усилил политическую власть избирателей-горожан, сильно пострадавших от постоянно растущей безработицы периода Великой депрессии. И представители горожан, в частности Роберт Фердинанд Вагнер-старший, возглавили кампанию в Конгрессе за принятие федерального законодательства по оказанию помощи безработным и проведению общественных работ. Вместе со сторонниками развития гидроэнергетики — ключевой частью программы либеральных республиканцев — они составили основную «группу поддержки» ранней законодательной программы Нового курса среди членов Республиканской партии[28].

 
«Федеральный треугольник» в Вашингтоне (1934)

Первый Новый курс (1933—1934)Править

В 1933 году город Вашингтон, «отчетливо южным колорит» которого отмечали наблюдатели, не был ни политическим, ни экономическим центром — «неспешный» ритм городской жизни заметно контрастировал с Нью-Йорком или Чикаго. В первые месяцы президентства Рузвельта большинство правительственных бюро и департаментов в Вашингтоне были укомплектованы людьми, назначенными республиканской администрацией Гувера. У Моули создалось впечатление, что Рузвельт и его окружение «стояли 4 марта в городе Вашингтон, как кучка мародеров посреди враждебной территории». При этом сам город пережил строительный бум как раз в годы Нового курса: возведение зданий для 25 000 государственных служащих в «Федеральном треугольнике» стало важнейшим из строительных проектов. Общее число федеральных служащих в округе Колумбия почти удвоилось с 1933 по 1936 год: с 70 000 до 123 000 человек. В 1934 году журнал «Fortune» написал, что город «парадоксальным образом, наконец, стал столицей США»[29][30].

 
Вид с воздуха на Капитолий во время инаугурации Рузвельта (4 марта 1933)

Сто дней РузвельтаПравить

«Всплеск законодательной активности», наблюдавшийся в начале президентского срока Рузвельта, получил название «Сто дней»: он начался с инаугурации в начале марта и завершился с закрытием специальной сессии Конгресса, 16 июня. В этот период Рузвельт направил в Конгресс 15 посланий и, в свою очередь, подписал пятнадцать новых законов. Подобное «президентское лидерство» было «беспрецедентным и непревзойденным» в истории США — где противостояние президента и Конгресса имеют многовековую политическую историю[31]. То же лидерство сформировало и значительную часть «исторической репутации» всего Нового курса. Одновременно, поколения историков и экономистов пытались оценить экономическое и социальное воздействие принятых мер, пытаясь найти в них нечто общее — обнаружить их «коллективную идеологическую идентичность»[32].

Инаугурация и банковская паника. «Чрезвычайный закон о банках» (EBA)Править

Инаугурации президента, прошедшей 4 марта, предшествовала очередная банковская паника: 14 февраля губернатор Мичигана объявил восьмидневные банковские «каникулы», чтобы защитить кредитные учреждения штата от нового обвала. Столь решительные действия вызвали реакцию по всей стране. Публичные опасения по поводу банковской системы — и «разочарование» в отношении банкиров — были усилены новыми сведениями, исходившими из зала заседаний банковского и валютного комитета Сената, где советник Фердинанд Пекора буквально ежедневно извлекал на свет всё новые скандальные подробности неправомерных действий, фаворитизма, коррупции и неуплаты налогов со стороны финансистов Уолл-Стрит. Конгресс еще больше подорвал доверие к банкам, опубликовав названия кредитных учреждений, получавших ссуды от Корпорации финансирования реконструкции (RFC) — данный список был воспринят как официальный перечень наиболее шатких американских банков[33].

 
Толпа вкладчиков перед нью-йоркским отделением банка «American Union Bank» (ок. 1931)

После трехлетней депрессии — и более чем 5 тысяч банковских банкротств — американцы спешно устремились к своим банкам, перед которыми начали выстраиваться очереди за вкладами в долларах и золоте. Остатки своих сбережений простые граждане стали хранить, буквально, под матрацем или в кофейных банках, закопанных на заднем дворе своих домов. Более состоятельные американцы выводили золото из страны; цены на акции снова упали. 24 февраля, по распоряжению правительства штата, банки Мэриленда были закрыты на три дня; аналогичные закрытия последовали в Кентукки, Теннесси и Калифорнии; затем закрылись банки 32 штатов. В день инаугурации Рузвельта Нью-Йоркская фондовая биржа и Чикагская торговая палата приостановили свои торги. В тех штатах, где кредитные учреждения формально продолжили работать, вкладчики были ограничены в изъятием своих денег: им разрешалось забрать не более 5 %, а в Техасе — не более десяти долларов в день[33].

Рузвельт начал свой первый день в должности действующего президента с краткого посещения богослужения. В своём инаугурационном выступлении, он заявил, что «единственное, чего мы должны бояться — это самого страха», одновременно отметив, что «менялы (англ. money changers) сбежали со своих высоких мест в храме нашей цивилизации». Ключевой задачей для себя Рузвельт поставил трудоустройство американцев, упомянув «прямой рекрутинг со стороны правительства» как возможное средство. Он также использовал и понятие «равновесие» (баланс) в отношении сельскохозяйственного и промышленного секторов, одновременно подчеркнув первостепенность внутренних проблем США над международными делами. В той же речи Рузвельт объявил о созыве специальной сессии Конгресса, заявив при этом что, если Конгресс не будет действовать, то он «попросит у Конгресса единственный оставшийся инструмент для разрешения кризиса» — передачи ему чрезвычайной власти, то есть военных полномочий. Кроме того, проект президентской речи от 5 марта 1933 года содержал пункт о призыве на службу армии из ветеранов Первой мировой войны — то есть отдельной вооружённой силы неподконтрольной Конгрессу; Рузвельт никогда не использовал данный текст[33][18].

 
Рузвельт после своей первой «Беседы у камина» (12 марта 1933)

На следующий день Рузвельт выпустил две прокламации, одна из которых созвала Конгресс, а другая — приостановила все операции с золотом и объявляла четырехдневные общенациональные банковские каникулы; формальным юридическим основанием для этого стал закон «О торговле с врагом». Представители Гувера и Рузвельта, забыв межпартийные различия, начали сотрудничать — они пытались выработать детали экстренных мер по поддержке банковской системы, которые можно было бы представить Конгрессу. Так новый министр финансов Уильям Вудин и его предшественник, Огден Миллс, разместились в одном кабинете в здании Казначейства. В связи со спешкой законопроект, являвшийся в значительной мере «продуктом Казначейства Гувера», не успели раздать всем конгрессменам; после «дебатов», продолжавшихся 38 минут, палата его приняла. Сенат одобрил законопроект всего при семи голосах «против», а президент подписал его вечером того же дня. По мнению Моули, в результате «капитализм был спасен за 8 дней»[33].

«О банковском кризисе»
Первая «Беседа у камина» Ф. Д. Рузвельта, 12 марта 1933
Помощь по воспроизведению

«Чрезвычайный закон о банках» (EBA) узаконил ранее предпринятые действия Рузвельта, предоставив президенту широкие полномочия в отношении операций с золотом и иностранной валютой. Одновременно новый закон, поддержанный частными банками, расширил полномочия RFC и совета Федеральной резервной системы. На понедельник, 13 марта, было запланировано повторное открытие банков — уже под контролем федерального правительства. В воскресный вечер Рузвельт провёл свою первую «Беседу у камина»: он объяснил «простыми словами», что было сделано в Вашингтоне, сказав своим многочисленным слушателям, что было «безопаснее хранить деньги в открывшемся банке, чем под матрасом». Рузвельт стремился успокоить нацию, используя для этого своё мастерство во владении голосом. На следующий день депозиты и золото начали возвращаться в банковскую систему — а Рузвельт стал героем, спасшим страну[34]. Только за первую неделю пребывания в должности около 450 тысяч американцев написали письмо или отправили телеграмму новому президенту; после этого он регулярно получал от 4 до 7 тысяч писем в день. Почтовое отделение Белого дома, в котором во времена Гувера работал всего один сотрудник, было вынуждено нанять сразу 70 человек[33][35].

 
Письмо президенту в ответ на его беседу о банках (J. F. Bando, 13 марта 1933)

Пресса. Сухой законПравить

Одной из причин использования радио было то, что Рузвельт не мог полагаться на американские газеты, большинство из которых контролировались политически консервативными редакторами и собственниками. Напрямую общаясь с публикой, без вмешательства редакций, президент надеялся установить беспрецедентный «интимный» контакт с избирателями. Первая пресс-конференция Рузвельта имела те же цели. Утром 8 марта сразу 125 репортеров собрались в Овальном кабинете, где президент объявил об изменениях в правилах, регулирующих взаимодействие с прессой. По его собственным словам, президент отныне надеялся встречаться с журналистами два раза в неделю — в часы, удобные как для утренних, так и для вечерних изданий[36].

Если Гувером почти год вообще не проводил пресс-конференций, то Рузвельт сразу отменил просуществовавшую 10 лет систему письменных вопросов, подававшихся журналистами заранее. С этого момента его собственные заявления начали делиться на три категории: (i) новости, которые можно будет атрибутировать как исходящие из Белого дома; (ii) «справочная информация», которую журналисты смогут использовать по своему усмотрению; (iii) «неофициальные комментарии», которые не были предназначены для публикации. Последняя категория позволила журналистам стать частью «привилегированного» круга лиц, приближенных к центру принятия решений. Присутствовавшие на встрече журналисты спонтанно разразились аплодисментами[36].

 
Пресса, ведущая кинохронику «Беседы у камина» (3 сентября 1939)

10 марта Рузвельт направил для утверждения в Конгресс свою вторую чрезвычайную меру: он потребовал сократить дефицит федерального бюджета на неполные 500 миллионов долларов. Мотивировав это тем, что «в течение трех долгих лет федеральное правительство находилось на пути к банкротству», президент призвал к ликвидации ряда государственных органов и к сокращению зарплат как гражданских, так и военных сотрудников правительства. Он также планировал почти на 50 % сократить выплаты ветеранам Первой мировой войны. Многие конгрессмены отказали законопроекту в поддержке — отметив, что «остатки» Бонусной Армии по-прежнему располагались рядом с Вашингтоном. В итоге 92 демократа проголосовали против инициативы — законопроект прошёл в палате только благодаря сильной поддержке консерваторов. Законопроект также быстро прошел через Сенат — во многом потому, что демократическое руководство «ловко» поставило сразу за ним популярную меру по легализации пива, что предотвратило длительные дебаты[36].

Рузвельт подписал «Закон об экономике» 20 марта, а через два дня — «Закон о доходах от пива и вина». Последний предполагал отмену Сухого закона в США, что стало значительной неудачей для преимущественно сельских (протестантских) сил, которые пытались законодательно запретить алкоголь. Мотивацией отмены были потенциальные бюджетные доходы за счет легализации продажи пива и некрепкого вина[36].

Регулирование сельского хозяйства. Отмена золотого стандартаПравить

16 марта Рузвельт продолжил цикл своих инициатив: он направил в Конгресс законопроект о поддержке сельского хозяйства, пояснив, что «это новый и нестандартный путь… спасения сельского хозяйства». В основе сельскохозяйственной программы лежала идея «равновесия» — «продолжающееся отсутствие адекватной покупательной способности со стороны фермеров» считалось «одной из наиболее важных причин депрессии». К тому моменту доходы сельскохозяйственного сектора — огромного и разнообразного сектора американской экономики, включавшего в себя как хлопковых плантаторов Алабамы, так и скотовладельцев Монтаны, как молочных фермеров из штата Висконсин, так и хлеборобов Дакоты — упали почти на 60 %. Президент консервативной Федерации фермерских бюро в январе предупреждал сенаторов, что, «если что-то не будет сделано для американского фермера, у нас будет революция в сельской местности в течение 12 месяцев»[37].

 
Парад ковбоев в городе Бейкер (Орегон, 1938)

Журналисты, включая авторов «New York Herald Tribune», описали проект, затрагивавший около 99 % сельхозпроизводителей США, как «широкий»[38]. Инициатива, составленная в логике проблемы перепроизводства и «национального планирования в сельском хозяйстве», предполагала не покупку у фермеров их продукции, но предотвращение самого производства. Фермерам, которые соглашались не производить определенные культуры, платили за это. Одним из главных архитекторов законопроекта о фермерских хозяйствах, составленного из нескольких конкурировавших идей — от демпинга на зарубежных рынках, до субсидирования ипотеки — выступил сам Тагвел[37][39].

 
Распоряжение президента № 6102, требовавшее от граждан США сдать всё золото, находившиеся в их владении в обмен на доллары (5 апреля 1933)

Законопроект о сельском хозяйстве затронул и другую острейшую тему 1930-х годов: инфляцию. Так Рузвельт сообщил своим советникам, что «по политическим причинам» он решил не возражать против поправки к «Закону о регулировании сельского хозяйства», предложенной сенатором Элмером Томасом, которая позволяла президенту стимулировать инфляцию как путем снижения содержания золота в долларах, так и путем выпуска монет из серебра — или путем печатания до 3 миллиардов «необеспеченных» долларов[k 3]. Среди экономических советников Рузвельта «развергся ад» — один из них назвал поправку «беспомощной и безответственной» и предсказал «неконтролируемую инфляцию и полный хаос». Экономист Льюис Дуглас, имевший значительное влияние на президента, назвал законопроект «совершенно порочным» и заявил о своей готовности немедленно уйти в отставку: по его словам поправка означала «конец западной цивилизации»[37].

Реакция Рузвельта была двоякой: с одной стороны, он сообщил своим советникам, что разделяет их чувства — и просто «уступает неизбежному», дабы предотвратить ещё более масштабные принудительные инфляционные меры со стороны Конгресса. Однако, современные исследователи обращали внимание, что к тому моменту Рузвельт уже несколько месяцев «увлекался инфляционными идеями». И 19 апреля президент официально отменил в Соединенных Штатах золотой стандарт — запретил большинство поставок золота за границы страны, одновременно позволив курсу доллара значительно понизиться. 5 июня Конгресс завершил процесс, отменив «золотую оговорку» во всех государственных и частных контрактах: путь для «управляемой валюты» был открыт[37].

12 мая президент подписал «Закон о регулировании сельского хозяйства» — слишком поздно, чтобы предотвратить весенние посадки, которые Рузвельт надеялся предотвратить. Необходимость уничтожить четверть уже засеянных полей — и зарезать около 6 миллионов поросят — вызвала острую реакцию как со стороны фермеров, так и широкой общественности, ужаснувшихся «детоубийству свиней». А мулы, которых годами тренировали не вытаптывать ростки, попросту не были способны уничтожить новые посевы — таким образом животные «саботировали» самые «амбициозным усилия по национальному экономическому планированию в истории Америки»[40][41].

 
Плакат CCC, созданный «Illinois WPA Art Project» (Чикаго, ок. 1935)

Гражданский корпус охраны окружающей среды (CCC)Править

21 марта Рузвельт продолжил свою законодательную деятельность: он направил в Конгресс запрос о разработке законодательства, направленного на оказание помощи безработным. В данной инициативе президент пошел заметно дальше своего предшественника, предложив Гражданскому корпусу охраны окружающей среды (CCC) нанять четверть миллиона молодых людей на проекты в области обустройства лесного хозяйства и борьбы с наводнениями. В течение следующего десятилетия корпус, прозванный «Древесной армией Рузвельта», стал одной из самых популярных «новинок» Нового курса. К тому времени, когда срок его существования истек (1942), более трех миллионов подростков и юношей поработали в нём, в основном сажая деревья[42]. Они получали по 30 долларов в месяц — 25 из которых они должны были отправить своим семьям. Была создана и аналогичная программа для женщин, но в существенно меньшем, не общенациональном, масштабе: к марту 1936 года в таких лагерях находилось около 5000 девушек[43][37].

Создание Гражданского корпуса — как и образование FERA  — представляло собой важный шаг на пути к прямому федеральному участию в оказании помощи американским безработным — то есть к тому, чему все предшествовавшие годы последовательно противился Гувер. Рузвельт, уже вводивший подобные меры на посту губернатора Нью-Йорка, воспринимал их как «социальный долг» правительства перед лицом «очевидных человеческих страданий». Иначе говоря, в начале 1930-х он не видел в них экономической составляющей (меры по поддержке покупательной способности), воспринимая такую помощь скорее как «благотворительную» и «политическую» акцию[37].

 
Члены CCC на склоне холма в Орегоне (1937)

Нью-йоркский опыт Рузвельта, связанный с работой рядом с огромной и коррумпированной городской «политической машиной», позволил ему оценить важность «покупки лояльности» избирателей через социальные выплаты. «Переключив» помощь безработным с муниципального уровня на федеральный, президент мог надеяться как на разрушение городских «машин», так и на лояльность получателей помощи федеральному правительству (подобную схему, но только в сфере государственных долгов, в американской истории уже использовал Александр Гамильтон). Федеральным администратором по оказанию помощи был назначен Гарри Хопкинс (Гопкинс), с которым Рузвельт работал в бытность губернатором. Хопкинс, как участник протестантского миссионерского движения «социальной проповеди», воспринимал положение американских рабочих как неприемлемое — при этом он не являлся сторонником «развития трудовой самоорганизации»[44][45].

В вопросе общественных работ Рузвельт оставался настроен скептически: если «прогрессисты» в Конгрессе продолжали требовать правительственной программы строительства на сумму в 5 миллиардов долларов, то Рузвельт повторял требование Гувера — о том, что общественные работы должны быть «самоокупающимися». Рузвельт также поддержал вывод Гувера о том, что в реальности у правительства США имелись проекты стоимостью всего около 900 миллионов долларов: и, просматривая знакомые ему нью-йоркские проекты, он детально указал на необоснованность и нереалистичность большинства из предлагавшихся планов. В конце концов Рузвельт уступил политическому давлению и выделил 3,3 миллиарда долларов для свежесозданной Администрации общественных работ (PWA). Но он также и принял меры для обеспечения того, чтобы новая структура была крайне скупа в распределении данных средств[44].

Президент продемонстрировал и свою приверженность сохранению фискальной ортодоксии — он создал отдельный «чрезвычайный бюджет» для новых расходов. Данный бюджет предполагалось не смешивать с «регулярным бюджетом». Хотя критики открыто высмеивали подобный подход — как простую «бухгалтерскую уловку» — идея отдельного фонда скорее отражала надежду многих политиков того времени, что кризис скоро закончится[44].

 
Столяр TVA в период возведения плотины Дуглас (Теннесси, июнь 1942)

Администрация долины Теннесси (TVA)Править

«Упорная бережливость» Рузвельта в отношении к общественным работам заметно обострила его отношения с «прогрессистами». При этом детальное знание президентом сложных процедур, связанных с бухгалтерским учетом в области коммунальных услуг, было той редкой сферой, в которой его можно было назвать настоящим профессионалом. И в январе 1933 года он нанес неожиданный визит в штат Алабама, дабы лично увидеть один из ключевых (из числа немногочисленных) федеральных проектов, построенных к тому моменту в США — Плотину Вильсона на реке Теннесси, завершённую в 1924 году. Проект, являвшийся многолетним «яблоком политического раздора» в связи с нежеланием частных коммунальных предприятий допускать федеральную эксплуатацию данной плотины, был реализован не полностью: в обширной долине Теннесси семьи по прежнему не имели доступа к электричеству, используя керосиновые лампы для освещения и дровяные печи для приготовления пищи. Подобный контраст произвёл значительное впечатление на президента[46][47].

Уже 26 апреля Рузвельт обратился к Конгрессу с вопросом о «потенциальной общественной пользе от использования всей реки Теннесси» и с просьбой о создании государственной корпорации «Администрация долины Теннесси» (TVA), которой было бы поручено производить и распределять гидроэлектроэнергию. Кроме того TVA предполагалось наделить правами по борьбе с наводнениями, по производству удобрений, по борьбе с эрозией почвы, а также, по сохранению и развитию местных рекреационных объектов. TVA, одобренная конгрессом 18 мая, должна была стать примером для аналогичных проектов в других регионах страны. Во главе агентства оказался гидроинженер Артур Эрнест Морган, склонный к пуританству и проявлявший большой интерес к евгенике. В результате Рузвельт «набрал политически очки» среди двух предельно разных элементов американского политического ландшафта того времени: демократов-традиционалистов из южных штатов, получивших новые рабочие места в своём регионе, и республиканцев-прогрессистов, поддерживавших масштабные федеральные инвестиции в инфраструктурные объекты. Сама же TVA стала началом пути юга США от аграрного «Хлопкового пояса» в направлении индустриального «Солнечного пояса»[46][48].

В мае 1935 года — во многом по примеру TVA, но с большим «уклоном в социальную инженерию» — федеральным правительством была создана Администрация по восстановлению Пуэрто-Рико (PRRA), которая уделяла внимание проблеме монокультурности экономики острова: его специализации на выращивании сахарного тростника. Диверсификация сельского хозяйства, строительство дешевого жилья и электрификация сельских районов — наряду с созданием «концентрационных лагерей для рабочих» для повышения «эффективности и нравственности» пуэрториканцев — стали ключевыми аспектами деятельности PRRA[49].

«Закон о восстановлении национальной промышленности» (NIRA)Править

К маю 1933 года ни одна из многочисленных чрезвычайных мер не давала положительного фискального стимула экономике США: чистый эффект от сокращения бюджета и повышения налогов был явно дефляционным. Понимая это, Рузвельт начал искать средства для стимулирования промышленной деятельности. При этом представители промышленности — значительно лучше организованного сектора экономики, нежели сельское хозяйство — оказались не в состоянии договориться о том, какие шаги следует предпринять. Кроме того, советники Рузвельта также разделились на приверженцев антимонопольной традиции Брандейса и сторонников регулирующего контроля Ван Хайза. В результате 4 апреля Рузвельт и Моули решили, что пока ничего предпринимать не следует[46].

 
Х. Блэк в 1937 году
Инициатива БлэкаПравить

Решение, по сути, просуществовало два дня: 6 апреля Сенат принял «закон о тридцати часах», инициированный Хьюго Блэком. Законопроект запрещал торговлю между штатами любыми товарами, произведенными на заводах, сотрудники которых работали более 30 часов в неделю. Подобное требование означало создание в США около 6 миллионов новых рабочих мест. Рузвельт был обеспокоен решением, полагая его неконституционным (с ним был согласен и генеральный прокурор). Практическая реализуемость инициативы, особенно в сельскохозяйственных отраслях, вызывала вопросы: критики тридцатичасовой рабочей недели отмечали, что «коровы на фермах живут в другом ритме». Кроме того, сокращение рабочей недели — без условия поддержания заработной платы — могло привести к тому, что работникам просто уменьшили бы их зарплаты. А сохранение заработной платы — при добавлении 6 миллионов новых рабочих — могло уже обанкротить и без того неустойчивые американские предприятия[46].

Взвесив все «за» и «против», Рузвельт всё же выступил против законопроекта Блэка; но самому президенту в тот момент нечего было предложить для борьбы с безработицей. И Рузвельт поручил сразу нескольким группам, ничего не знавшим о деятельности друг друга, подготовить предложения для законопроекта о восстановлении промышленности: члены администрации «лихорадочно» работали весь апрель. После этого президент приказал сторонникам нескольких конкурирующих схем собраться в одной комнате и «не выходить оттуда, пока не будут улажены все разногласия»[46].

Ответ Рузвельта: создание NRAПравить

Результатом стало послание Рузвельта к Конгрессу от 17 мая, призывавшее к принятию «Национального закона о восстановлении промышленности» (NIRA). Инициатива включала в себя три основных элемента. Во-первых, «знаменитый Раздел 7(а)», стал прямым преемником законопроекта Блэка: пункт предусматривал федеральное регулирование максимального количества рабочих часов и, одновременно, минимальной заработной платы в различных отраслях американской промышленности. Здесь же предусматривалось и право промышленных рабочих «объединяться и вести коллективные переговоры через представителей по своему выбору» — это стало отказом от традиционного подхода федерального правительства никак не гарантировать право работников вступать в профсоюзы[50].

Во второй части законопроект создавал «Национальное управление по восстановлению» (NRA). NRA должна была занимать надзором за целыми отраслями промышленности и контролироваться их: так цены и заработную плату предполагалось повышать одновременно, с помощью санкционированных правительством промышленных соглашений. Кроме того, антимонопольное законодательство должно было, в значительной степени, приостановиться . Объяснение, данное Рузвельтом, предполагало, что данные меры должны было «предотвратить недобросовестную конкуренцию и катастрофическое перепроизводство». В частном разговоре с Моули президент признался, что понимал, что в значительной мере отказывался таким образов от эгалитаризма и свободной экономики — но добавлял, что «если бы эта философия не оказалась уже банкротом, Герберт Гувер сидел бы на моём месте»[50].

Третий основной компонент законопроекта создавал Администрацию общественных работ (PWA): для осуществления амбициозной программы строительства общественных зданий и сооружений. Если деятельность NRA была направлена на реформирование и регулирование американской промышленности (на «справедливое распределение доходов между трудом и капиталом»), то PWA должны была стать «двигателем» для нового роста. Понимая, что сокращение продолжительности рабочего дня, перераспределение работы и стабилизация заработной платы не смогут оказать заметного положительного экономического эффекта — и могут даже нанести дополнительный экономический ущерб совокупной покупательной способности населения — PWA должна была увеличить таковую (на 3,3 миллиарда долларов). В теории, согласованные действия трёх бюрократических структур — NRA, PWA и AAA  — должны были обеспечить баланс: как между промышленностью и сельским хозяйством, так и между трудом и капиталом. По крайней мере, такова была законодательная концепция. Решающее значение для успешного применения данных принципов имело незамедлительное поступление денег в экономику — посредством быстро принятой программы общественных работ[50].

 
Строительство плотины в Орегоне (PWA, 1936)
 [NIRA была] полной мешаниной (англ. hodge-podge) из множества положений, как призванных дать стране временное экономическое стимулирование, так и положений, призванных заложить основу для долгосрочного партнерства… между бизнесом и правительством…
— Моули[51]
 

Рузвельт по-прежнему скептически относился к мысли о том, что PWA окажется эффективным механизмом для создания новых рабочих мест. Сбалансированный бюджет также оставался важной целью президента: он призвал Конгресс к увеличению налогов на 220 миллионов долларов — суммы, достаточной для обслуживания процентных платежей по долгу правительства. Конгресс принял NIRA и 16 июня объявил перерыв в своей деятельности. В последний день созыва законодатели также приняли «Закон о банковском деле Гласса — Стиголла», введший запрет коммерческим банкам США заниматься операциями с ценными бумагами. Вопреки возражениям Рузвельта, они также приняли «Закон о страховании банковских вкладов» (FDIC), «Закон о фермерском кредите» и поддержали законопроект о железнодорожном регулировании. Подписывая многочисленные законы, поступившие с Капитолийского холма, Рузвельт назвал 16 июня «важнейшим днём» в истории США[52][53].

Итоги первых 100 днейПравить

Достижения периода «Ста дней Рузвельта» впечатляли последующих исследователей: первые инициативы «Нового курса» остановили банковскую панику, создали совершенно новые институты для реструктуризации национальной экономики (от финансов до сельского хозяйства), санкционировали крупнейшую программу общественных работ в истории страны и выделили миллиарды долларов федеральной помощи для безработных. Одновременно, страна «обескураженная четырьмя годами экономического опустошения», получила заряд оптимизма и надежд, центром которых стал президент. Сам Рузвельт заметно изменился: президентская присяга «внезапно превратила его из очаровательного и жизнерадостного человека в человека с динамичной агрессивностью»[54][53].

Вариативность принятых мер была огромна: меры варьировались от ортодоксального сокращения бюджета до огромных расходов на общественные работы; от жесткого контроля за деятельностью финансистов с Уолл-стрит до фактической картелизации целых отраслей под надзором правительства; от преднамеренного уничтожения урожая до внимания к проблемам экологии. Рузвельт «одновременно шел во всех направлениях», что отражало его склонность к действиям и экспериментам. Моули позже писал, что для того, чтобы рассматривать данную политику как результат единого плана, «нужно было поверить, что скопление змеиных чучел, бейсбольных карточек, школьных флагов, старых теннисных туфель, инструментов плотника, учебников по геометрии и наборов юного химика» в спальни американского юноши того времени являлось продуктом деятельность профессионального дизайнера интерьеров. Инфляция — как средство от депрессии — было, по сути, единственным общим пунктом всех президентских инициатив: если в начале апреля Рузвельт назвал инфляцию «неизбежной», то в июне он уже счел её «желательной»[54][55].

Лондонская конференция (1933)Править

Золотой стандарт стоял на пути у инфляции: повышение цен привлекало в страну импорт, который оплачивался золотом, сокращение запасов которого сокращало и денежную базу, что снижало цены — то есть «подавляло инфляционный цикл в зародыше». Британское решение отказаться от золотого стандарта, принятое в сентябре 1931 года, было мотивировано именно этим циклом. Понимал ли Рузвельт связь золотого стандарта и дефляции остаётся не вполне ясным и в XXI веке: так на пресс-конференции 19 апреля он заявил, что «абсолютно точно» намерен вернуть Соединенные Штаты к золотому стандарту, добавив также, что «одна из вещей, которые мы надеемся сделать — это вернуть весь мир обратно к какой-то форме золотого стандарта». У международных наблюдателей создалось впечатление, что США ожидали предстоящей Всемирной экономической конференции в Лондоне, как раз чтобы стабилизировать международные обменные курсы и восстановить золотой стандарт в международной торговле. 16 мая Рузвельт, как казалось современникам, повторил свои заверения в обращении «Appeal to the Nations of the World»[56].

3 июля Рузвельт «утопил» Лондонскую конференцию, отправив делегатам — ждавшим его в столице Британской империи — сообщение, что Соединенные Штаты не будут участником усилий по стабилизации обменных курсов и не вернутся к золоту «в обозримом будущем». Проведение конференции без США не имело смысла[56].

 Старые фетиши так называемых международных банкиров заменяются усилиями по планированию национальных валют.
— из послания Рузвельта делегатам конференции[57]
 

Послание Рузвельта «убило» любую дальнейшую перспективу международного сотрудничества в борьбе с общемировой депрессией. Так Адольф Гитлер пришёл к выводу, что Германия «может делать в Европе, что захочет» — не опасаясь реакции со стороны США. Западные державы, по его мнению, показали, что у них мало сил для согласованных действий. Британский журналист назвал Рузвельта «посмешищем» и буквально проклял президентское послание — как документ, который «станет классическим примером тщеславия, лжи и двуличности». Экономист Джон Кейнс был практически единственным, кто похвалил действия президента[58]. Причины, побудившие Рузвельта сделать ставку исключительно на национальные интересы, до сих пор не ясны: по мнению профессора Кеннеди, воспоминания непосредственных участников событий включают в себя значительный элемент «безвкусной мелодрамы». В то же время современные исследователи полагали, что сама логика программы восстановления Рузвельта была инфляционной (инфляция была необходима практически для всех составных частей Нового курса) и — поскольку инфляция и золотой стандарт были несовместимы — Всемирная экономическая конференция была обречена на провал еще до своего созыва[56].

 Ситуация [в США] делает изоляцию и национализм неизбежными.
— из сообщения британского поверенного D’Arcy Osborne, 12th Duke of Leeds о «Новом курсе»[59]
 

Однако, США не полностью покинули международную политику: так многие программы Лиги Наций, в которой продолжали работать две сотни американцев, не были бы осуществлены без финансовой помощи американских благотворительных организаций — в частности, Фонда Рокфеллера — а Фонд Карнеги, сыгравший решающую роль в подписании пакта Бриана — Келлога, продолжил сотрудничать как с Лигой, так и с политиками в Вашингтоне[60].

 
Министр Г. Гопкинс в 1940 году

Продолжение экономической депрессииПравить

В июле 1933 года Гарри Хопкинс отправил журналистку Лорену Хикок (Lorena Hickok[en]), освещавшую деятельность Элеоноры Рузвельт во время президентской кампании[k 4], в командировку по США. Целью поездки был сбор сведение о жизни людей во время Депрессии, способный дополнить массив формальных статистических данных, поступавший в Вашингтон: «придание смысла» «ошеломляющему» потоку абстрактных чисел. Информация, полученная в ходе данной командировки, станет — несмотря на отдельные расовые и классовые стереотипы автора — одним из ключевых исторических источников как о Новом курсе, так и Великой депрессии в США, в целом[62].

Письма от Хикок подтверждали «мрачные очертания» истории, которую создавали данные статистиков. Акционеры, потерявшие три четверти своих активов, пенсионные фонды, с трудом сводившие концы с концами, колледжи и университеты, потерявшие большую часть своих пожертвований и вкладчики, потерявшие около 7 миллиардов долларов — всё это составляло картину американской жизни 1933 года. Взыскания по ипотечным кредитам — в рамках которых 150 000 домовладельцев потеряли свою собственность в 1930 году, ещё 200 000 и 250 000 в 1931 и 1932 году, соответственно — не только лишили жилья миллионов людей, но и обрушили цены на недвижимость. Сразу несколько штатов и около 1300 муниципалитетов, столкнувшись с сокращение налоговых поступлений, не выполнили свои обязательства перед кредиторами. Затем они урезали свои социальные обязательства и сократили заработную плату персоналу. Власти Чикаго зимой 1932—1933 годов перестали выплачивать зарплату городским учителям[63].

Валовой национальный продукт к 1933 году сократился до половины от уровня 1929 года. Предприятия практически прекратили закупать новое оборудование: в 1933 году они инвестировали в развитие производства всего около 3 миллиардов долларов — против 24 миллиардов в 1929. При этом некоторые отрасли были фактически защищены от депрессии: так производители обуви и сигарет испытали лишь незначительный спад спроса на свою продукцию. Другие отрасли практически прекратили свою деятельность: например, сокращение производства автомобилей сразу на две трети привело к спаду и в других отраслях тяжелой промышленности. Так выплавка чугуна и стали снизилась на 60 %, а производители станков сократили выпуск своей продукции почти на две трети. Жилищное и промышленное строительство сократилось до менее чем 20 % от своего объема до начала Великой Депрессии — за этим последовала сокращение спроса на продукцию лесозаготовительных и сталелитейных заводов. Тысячи лесорубов, инженеров, архитекторов, плотников, сантехников, маляров и электриков остались без работы, пополнив «безмолвные косяки» безработных, «дрейфовавших» по улицам каждого американского города. К 1933 году простаивало 25 % рабочей силы страны[63].

Но ключевой жертвой депрессии всё же стала американская деревня («сельские американцы»): доходы фермов к 1932 году упали с 6 миллиардов долларов до 2 миллиардов. Чистая выручка от продажи урожая пшеницы в одном из округов Оклахомы сократилась с 1,2 миллиона долларов (1931) до всего 7 тысяч долларов (1933). Подушевой доход населения штата Миссисипи упал с 239 (1929) до 117 долларов (1933)[63].

Женщины и негрыПравить

Работающие женщины теряли работу быстрее, чем мужчины, поскольку в первые годы Великой депрессии многие работодатели — в том числе и федеральное правительство США — пытались сохранить занятость «глав домохозяйств». Таким образом увольнение замужних женщин стало приоритетом. При этом, поскольку занятость женщин в тяжелой промышленности — наиболее пострадавшем секторе — была невелика, общие цифры гендерного неравенства были не столь заметны. Женщины-учительницы, составлявшие в 1930-е годы значительную часть работавших женщин как таковых, в большей мере пострадали от сокращения заработной платы — чем от потери работы. Новые рабочие места — незначительно, но всё же создававшие в 1930-х годах — были связаны с «канцелярской работой», которая в те годы считалась прерогативой женщин. Лишь к 1935 году правительственные программы начали помогать и женщинам-одиночкам, самостоятельно ведущим хозяйство[64][63].

Безработица, как выяснила Хикок, в большей мере ударила по наиболее уязвимым группам: молодые и пожилые, наименее образованные и низкоквалифицированные работники теряли своё место первыми. Работники в возрасте до 20 лет (или старше 60) почти в два раза чаще оставались без работы. Чернокожие, иммигранты и мексиканцы также пострадали больше белых американцев. Пятая часть всех людей, зарегистрированных в федеральных списках по оказанию помощи, была чернокожей — что примерно вдвое превышает общую долю афроамериканцев в населении США; большинство из них проживали на Юге. Тысячи иммигрантов отказались от «поиска лучшей жизни» и вернулись на свою историческую родину; около 100 тысяч американских рабочих в 1931 году подали заявку на работу в Советской России. Более чем 400 тысяч американцев, родившихся в Мексике, вернулись в страну в 1930-х годах. Большинство выехало самостоятельно, но многих отправили и против их воли. Так сотрудники калифорнийской иммиграционной службы в Санта-Барбаре попросту загоняли мексиканских сельскохозяйственных рабочих в складские помещения, «упаковывали» их в опечатанные вагоны и отправляли на юг[63][65].

Собрав воедино поступавшие к нему сведения, Хопкинс обнаружил, что типичным безработным в городе был белый рабочий-мужчина, в возрасте 38 лет, являвшийся главой семьи; он чаще всего были неквалифицированным или полуквалифицированным рабочим в обрабатывающей или механической промышленности, имевшим около 10 лет рабочего стажа после окончания начальной школы. К 1933 году он не работал по основной специальности более 2,5 лет. Хопкинс пришёл к выводу, что таких людей, особенно пожилых, «никогда не спасет частная индустрия» — что безработица стала структурной [63].

Безработица и социальные измененияПравить

Статистические данные выявили и другие аспекты влияния депрессии. Так, столкнувшись с неопределенным будущим, молодые люди откладывали или отменяли свои планы по вступлению в брак: уровень заключения новых союзов упал на 22 %. В супружеских парах стало меньше детей — на 15 % по сравнению с 1929 годов. При этом снизился на четверть и коэффициент разводов, так как «сокращающаяся экономика закрыла выход из несчастных браков». Потеря «чувства собственного достоинства» и «уважения своих детей» отмечалась многими безработными мужчинами[63].

 
Дети сельхозработников в Оклахоме (май 1937)

Несмотря на усилия Нового курса — и вопреки более поздней мифологии о нём  — в 1930-х годах уровень безработицы никогда не опускался ниже 14 %. Средний показатель за десятилетие составил 17,1 %. Великая депрессия не сменилась Новым курсом: новая политическая программа лишь дополнила продолжавшийся экономический кризис[66].

В Пенсильвании губернатор Гиффорд Пинчот сообщил летом 1932 года, что около 1 150 000 человек в штате были «полностью безработными», а многие другие были заняты неполный рабочий день. В Детройте компания «Ford Motor Company» уволила более двух третей своих работников; другие «гиганты» автомобильной отрасли последовали её примеру. Компании «Westinghouse» и «General Electric» к 1933 году избавились от половины своих работников. В городе Бирмингем, штат Алабама, конгрессмен Джордж Хаддлстон сообщил, что только 8 000 (из 108 000) работников все еще были заняты полный рабочий день: 25 000 вообще не имели никакой работы, а остальные 75 000 «считали, что им повезло», поскольку они работали несколько дней в неделю. Незначительное число из них получало более полутора долларов в день[67].

Последующие исследователи подсчитали, что в течение десятилетия депрессии по всей стране совокупное воздействие безработицы и вынужденной занятости на неполный рабочий день оставило половину обычной американской рабочей силы неиспользованной: итоговые потери составили около 104 миллионов человеко-лет. Аналогичные расчеты для товарной массы показали, что «потерянная продукция» в американской экономике 1930-х годов составлял около 360 миллиардов долларов — в ценах 1929 года, этого было бы достаточно, чтобы возвести 35 миллионов домов, произвести 179 миллионов автомобилей или построить 716 тысяч школ[67].

Одновременно, Хикок начала осознавать и другую сторону американской жизни: для многих её соотечественников Великая депрессия принесла трудности, лишь немного превышавшие их обычные испытания. Историк Джеймс Паттерсон назвал данное явление «старой бедностью» — бедностью, которая была распространена в Америке задолго до того как Рузвельт стал президентом. По оценке Паттерсона, даже в разгар «легендарного процветания» 1920-х годов около 40 миллионов американцев — включая практически всех «небелых», большинство пожилых и большую часть сельского населения — имели «ненадёжную жизнь». «Хроническая бедность» была частью глубоко укоренившегося структурного неравенства в американском обществе — депрессия, скорее, выявила, нежели заметно усилила его. В 1937 году Франклин Рузвельт сформулировал, что «одна третью нации» была хронически «плохо обеспечена жильём, плохо одета, плохо питалась» (англ. ill-housed, ill-clad, ill-nourished). При этом именно Великая депрессия «открыла узкое окно политических возможностей» для фундаментального изменения ситуации[67].

 
Безработные шахтёры в Западной Виргинии (март 1937)

Уголь и шахтёрыПравить

Добыча битуминозного угля в Аппалачах была основной промышленной революции в США в течение двух предшествовавших веков — но еще до Первой мировой войны эпоха угля была на спаде. Дизельные двигатели заменили собой угольные котлы на пароходах и в поездах; угольные печи в домах всё больше заменялись системами сжигания газа или нефти — или бездымными системами электрического отопления. Из-за конкуренции со стороны этих новых источников энергии — особенно недавно открытых нефтяных месторождений в южной Калифорнии, Оклахоме и обширном бассейне в Западном Техасе — уголь в течение 1920-х годов демонстрировал классические признаки «больной» промышленности: сокращение спроса, избыточное предложение, дезорганизация, ожесточённая конкуренция и «адские» условия труда. Депрессия усугубила бедствия, поскольку к 1932 году цена угля упала с 4 до 1,31 долларов за тонну. Оплата шахтерского труда упала в семь раз: основным питанием работников шахт стала «бульдожья подливка» (англ. bulldog gravy) из муки, воды и сала — которую глава профсоюза «United Mine Workers[en]» Джон Луэллин Льюис оценил как «несоответствующую стандартам питания домашних животных». Полуголые и разутые жёны шахтёров — и дизентерия среди их детей, массово умиравших в конце каждого лета — стали нормой[68].

Хикок узнала, что летом 1933 года 62 % жителей десяти округов в восточной части штата Кентукки зависели от федеральной помощи, позволившей им выжить. Двадцать восемь тысяч семей — более 150 000 человек — зависели от продуктов, выдававшихся в местных отделений по оказанию помощи. Когда 12 августа — из-за задержек с выделением правительством штата Кентукки средств для покрытия ассигнований федерального правительства — даже эта помощь прекратилась, неграмотные рабочие «беспомощно» смотрели на письменные уведомления на дверях закрытых пунктов выдачи — и молча уходили. Хикок была удивлена, что местное население ещё не начало «совершать набеги» на соседние, более состоятельные, регионы США[68].

 
Очередь за получение помощи FERA (Новый Орлеан, октябрь 1935)

Федеральная администрация чрезвычайной помощи (FERA)Править

В мае 1933 года Хопкинс — как глава Федеральной администрации чрезвычайной помощи (FERA) — распределил 250 миллионов долларов правительствам штатов «по мере необходимости». Конгресс и губернаторы тщетно пытались узнать «формулу», с помощью которой Хопкинс распределял данные средства. Ситуация была настолько критической, что губернатор штата Огайо Мартин Дейви подписал ордер на арест самого Хопкинса, если бы тот оказался на территории штата. Более поздние исследования показали, что у Хопкинса действительно была формула: основываясь на опыте Рузвельта, долго взаимодействовавшего с городскими «политическими машинами», федеральные чеки поступали в «колеблющиеся» штаты — в попытке завоевать голоса избирателей и укрепить политическую лояльность населения. При этом, федеральное правительство всё же сделало первые шаги в деле оказания прямой помощи населению страны[68].

Краткая история существования FERA ярко выявила, по мнению профессора Кеннеди, как практические трудности, так и политико-философские конфликты, которые окружали (и продолжают столетие спустя окружать) американские федеральные программы социального обеспечения. Странная для человека не знакомого с американской политической культурой — и громоздкая — административная архитектура FERA отражала специфические характеристики федеративного устройства США. «Настороженность» в отношении центральной власти была одной из основ американской политики с момента образования союза и до середины XX века. Начиная с FERA, серия новаторских общенациональных политических практик 1933—1939 годов, составлявшая Новый курс, изменила данную культуру — оставив одно из самых противоречивых своих наследий [68].

 
Раздача одежды в Сиэтле (октябрь 1934)

Хопкинс стремился продемонстрировать «яркую энергию», выделив более 5 миллионов долларов уже в первые 2 часа своего пребывания в должности главы FERA. Но именно скорость привела Хопкинса и к серии «неловких и спорным» решений, сформировавших его непростые отношения с местными агентствами социального обеспечения. FERA являлась чрезвычайным органом, беспрецедентным и созданным с нуля: головной офис в Вашингтоне, в котором никогда не работало более нескольких сотен человек, полагался в своей деятельности на данные с мест. Система предполагала, что сами штаты и округа проверяли заявителей и распределяли помощь. В результате, борьба за «привилегию распределения средств» обострилась именно на местах, а опасность того, что местные власти начнут манипулировать данными, чтобы использовать средства FERA в своих политических целях, вынуждала FERA вводить ограничения. В итоге, прямые денежные выплаты практически никогда не производились агентством: FERA поручила местным отделениям создавать пункты по раздаче еды и одежды — подобная практика была названа самим Хопкинсом «самой унизительной» из всех возможных форм помощи[69].

Специальные талоны, которые можно было обменять на определенные товары в местном магазине, вызывали немного меньше возмущения у получателей помощи. Талоны можно было обменять на бобы и рис, но на них нельзя было приобретать бритвы, табак, карандаши или лекарства. Сам Хопкинс ненавидел данную практику, полагая, что отсутствие выбора «наносило больше вреда человеческому духу», чем даже недостаток витаминов[70][71].

Помимо бюрократических и политических проблем, FERA столкнулась и с проблемами в социальной сфере, являвшимися частью глубоко укоренившихся культурных ценностей. Хотя Великая депрессия и стала массовой социальной катастрофой, которая «без разбора» обрушилась на самые широкие слои американского общества, среди многих американцев сохранялась вера в то, что обнищавшие сограждане были сами виноваты в своем бедственном положении; вера в то, что безработные были «подлецами и негодяями», не имевшими право претендовать ни на сочувствие, ни — тем более — на финансовую помощь. Представители местной администрации, ответственные за социальное обеспечение, иногда были одними из наиболее стойких носителей данной точки зрения. В итоге, раздача продуктовых карточек обсуждалась в 30-е годы в основном как проблема поддержания потребительского спроса, а не как политика борьбы с голодом[70][71].

 
Программа льготной покупки продуктов (1936)

Унижение и самобичеваниеПравить

Там где классовые, религиозные и этнические различия отделяли заявителей от чиновников ситуация была особенно тяжёлой. Например, в городе Кале (Калис) штата Мэн, где большинство безработных были католическими выходцами из франкоязычной части Канады, а большинство должностных лиц являлись «протестантами-янки», Хикок сообщала о «средневековом» обращении к заявителям. В Северной Дакоте чиновники массово полагали, что «с человеком что-то не так», если он не может заработать себе на жизнь. Директор агентства по оказанию помощи в Саванне прямо заявил, что «любой ниггер, который получает больше 8 долларов в неделю — испорченный ниггер». Ситуация в Теннесси была аналогичной: здесь многие чиновники также полагали, что необходимо «усилить чувство стыда» для получателей денег или талонов[69].

В результате, после длительного ожидания в приемной и заполнения анкет, для заявителя следовал «тест на средства», предполагавший подробное изучение его личной жизни. Типичный соискатель помощи в рамках FERA получал домашний визит от социального работника, который расспрашивал его о доходах, сбережениях, долгах, родственниках, здоровье и питании. За этим следовали запросы об обстоятельствах жизни заявителя, которые направлялись «священнослужителям, школьным учителям, государственным служащим или любому сообществу, которое могло помочь». В результате, мужья часто просто боялись говорить своим жёнам и детям, что их уволили[69].

 
Безработный в Нью-Йорке (1935)
 Три или четыре миллиона глав семей не могут превратиться за одну ночь в бродяг и обманщиков... Они пьют не больше, чем остальные из нас, они лгут не больше нас, они не ленивее всех нас.
— Хопкинс
 

Внешние сложности были не единственным моральным испытанием для безработных. Презрение к жертвам Депрессии часто «поселялось наиболее глубоко в сердцах» самих жертв. Социологические исследования 1930-х годов показали, что чувством вины и обвинения самих себя были крайне распространены среди безработных — несмотря на очевидность того факта, что их положение было связано с системным экономическим кризисом, а не с их личными недостатками. Профессор Кеннеди полагал, что таким образом депрессия выявила одно из «извращенных» последствий индивидуализма в американском обществе того времени: в культуре, которая привычно приписывала весь успех отдельному индивидууму, казалось логичным, что и неудача была вызвана индивидуальными особенностями данного человека[69].

«Самобичевание» было особенно ярко выражено среди «новых бедных» — классов бывших «белых воротничков», которые раньше были главными носителями и бенефициарами «индивидуалистического вероисповедания». Переход от безопасности, самодостаточности и гордости к неопределенности, зависимости и стыду не обозлил и не радикализировал их — «отупение от страданий» (англ. dumb with misery) было значительно более распространённым явлением. Таких людей было крайне сложно заставить зарегистрироваться в списках получателей помощи: «мы жили на хлебе и воде три недели, прежде чем я смог заставить себя сделать это», сообщил исследователям один из них. Некоторым безработным требовалось несколько попыток, что «заставить себя войти» в зал ожидания FERA[72][73].

 Если я не могу зарабатывать на жизнь, думаю, я просто бесполезна.
— безработная учительница из Техаса
 

Пронаблюдав данное «зрелище национального вырождения» до октября 1933 года, Хопкинс согласился, что в деятельности FERA есть системные проблемы; к тому моменту он также фактически исчерпал и первоначальные ассигнования в 500 миллионов долларов. А экономического восстановления, которое могло бы «поглотить» миллионы безработных, не было видно даже в отдалённой перспективе. Наступавшая зима 1934 года явно требовала новой программы помощи[72].

 
Проект CWA по выпрямлению дороги в Миннесоте (1934)

Управление гражданских работ (CWA)Править

Ответом Хопкинса стало создание Управления гражданских работ (CWA), появившаяся 9 ноября при поддержке Рузвельта. CWA полагалась на финансирование из бюджета Администрации общественных работ (PWA), а свой административный аппарат она формировала за счёт другие учреждений федеральной власти — всё ещё крайне немногочисленной. Армейские военные склады поставляли CWA инструменты и материалы, а Администрация ветеранов — одно из немногих федеральных агентств с действовавшей по всей стране сетью офисов — стала казначеем для CWA. Эффективность новой модели позволила уже в течение первых двух недель выдать чеки примерно 800 тысячам рабочих; а к январю 1934 года CWA приняла на работу уже 4,2 миллиона мужчин и женщин[72].

 
Строители шоссе в Сан-Франциско (1934)

Ключевым словом в новой администрации было слово «работа»: CWA не выдавала пособия, она нанимала работников. Половина трудоустроенных была взята из уже имевшихся списков помощи FERA, а вторую половину составили безработные, которые более не подвергались никаким проверкам. CWA выплачивала минимальную заработную плату, индексировавшуюся с учетом региональных условий: 40 центов в час для неквалифицированной рабочей силы на юге США, 45 центов — в центральных штатах и 60 центов — на севере. За пять месяцев своего существования CWA выслала чеков на общую сумму в 833 960 000 долларов. В своей деятельности CWA сосредоточилась на проектах «легкого» строительства и на техническом обслуживании уже имевшихся зданий и сооружений — то есть на том, что можно было организовать в сжатые сроки. Работники CWA модернизировали дороги и мосты, прокладывали канализационные трубы, обустраивали школы (в сумме, 40 тысяч), ремонтировали больницы и поставили 150 000 «надворных построек» для фермерских хозяйств. «В каждом округе каждого штата» остались следы от деятельности CWA; сами работники в основном воспринимали деятельность CWA не как раздачу пособий, а как «работу на правительство»[72].

 
Реклама фильма «Джимены» (1935)

В период Нового курса изменилось и отношение к самому понятию «госслужащий». Благодаря активной пропаганде со стороны ФБР, значительно расширившего свой штат и полномочия в 1930-е годы, в массовой культуре — прежде всего в кинопродукции Голливуда — «культ гангстера» сменился «культом федерала» (англ. G-man). Многие голливудские звёзды сменили амплуа: так Джеймс Кэгни, игравший в начале 30-х «крутых бандитов», стал появляться на экране в образе агента федерального правительства[74].

Именно восприятие работы в CWA как «работы на правительство» — наряду с ежемесячной тратой почти 200 миллионов долларов — обеспокоило Рузвельта. Он опасался, что «работа на правительство» может стать привычкой для граждан: Гувер в годы своего президентства был обеспокоен тем же вопросом. В январе 1934 года Рузвельт сообщил своим советникам, что им не стоит действовать так, как будто «в этой стране у нас будет постоянная депрессия». 31 марта он распорядился прекратить деятельность CWA[72][75].

Национальная администрация восстановления (NRA)Править

Восстановление «баланса» американской экономики оставалось ключевой целью Рузвельта в период Первого Нового курса. Он рассчитывал прежде всего, на две меры: обесценивание доллара и «микроуправление» (микроменеджмент) сельскохозяйственным сектором . Но в сознании подавляющего большинства американцев другая часть мер стала символом новой политики: в течение большей части 1933 и 1934 годов «агрессивная» деятельность Национальной администрации восстановления (NRA/НРА) «затмила собой» остальные действия американского правительства. В тот период Фрэнсис Перкинс высказала мнение, что «в сознании ряда людей Новый курс и NRA — это почти одно и то же»[76].

 
Х. С. Джонсон на обложке журнала «Time» (1934)

Джонсон и Икес. Конкуренция и координацияПравить

Яркая личность руководителя NRA — генерала Хью Сэмюэла Джонсона из Оклахомы — была не последним пунктом в списке причин известности данного агентства. Несмотря на явные признаки злоупотребления алкоголем, Джонсон умел одинаково ярко «поносить врагов» и «воспевать достоинства» NRA — используя при этом «загадочные» образцы прозы собственного сочинения. По мнению историка Артура Шлезингера-младшего, Джонсон представлял NRA как «гигантский оргáн, используя который он мог играть на экономике страны»[77]; моделью для новой администрации являлся Совет по военной промышленности (War Industries Board[en], WIB), существовавший в 1917 году под председательством делового партнера Джонсона — Бернарда Баруха. Рузвельт также использовал опыт Великой войны, когда в день зарождении НРА (16 июня) сообщил, что «принимал участие в великом сотрудничестве 1917 и 1918 годов»; одновременно президент призвал страну вспомнить военный кризис и дух национального единства[78][79][80].

Отсутствие важного элемента — собственно, войны — смущало участников организации NRA меньше, чем отсутствие денег. Федеральное правительство заняло за два года мировой войны более 21 миллиарда долларов — эта цифра заметно превышала общую сумму дефицита бюджета США времён всего Нового курса, с 1933 года по канун Второй мировой войны. Так Администрацию общественных работ  смогла заимствовать немногим более 3 миллиардов долларов, надеясь привнести дополнительную покупательную способность в американскую экономику. Но, как в своё время уже обнаружил Гувер, требовалось немало времени, чтобы начать строительные проекты значительной сложности и объема: поиск подходящих площадок, создание архитектурных проектов и инженерные изыскания занимали месяцы, если ни годы. При этом Рузвельт не поручил «беспорядочному» Джонсону непосредственный контроль над средствами PWA — эта должность досталась министру внутренних дел Гарольду Икесу, прозванному сослуживцами «Честным Гарольдом» за скрупулезность в заботе о фондах. Пытаясь предотвратить обвинения в расточительстве или мошенничестве за весь 1933 год Икес потратил всего 110 миллионов долларов, что фактически означало бездействие программы PWA. NRA также не могла действовать без этих средств[78][81].

 Сердцем Нового курса является принцип согласованных действий промышленности и сельского хозяйства под государственным контролем.
— глава NRA Х. С. Джонсон
 

Джонсону оставалось заниматься только промышленной координацией: по его мнению, разделявшемуся Барухом, остановить дефляционных цикл можно было с помощью поддерживаемых правительством соглашений об ограничении перепроизводства — то есть по распределении квот на производство при условии стабилизации заработной платы рабочих. Последний пункт являлся ключевым, поскольку сокращение заработной платы продолжило бы «вымывать» покупательную способность из уже и так нездоровой экономики. Враждебность к самой идее конкуренции — которое Джонсон называл «убийственным учением о дикой и волчьей конкуренции» — была философской основой его логики[78].

 
Маленькая прядильщица в Южной Калифорнии (Л. Хайн, декабрь 1908)

Хлопок и детский трудПравить

В экономике США 1930-х годов сложно было найти отрасль, в которой перепроизводство было бы большей проблемой, чем в текстильной промышленности — особенно в хлопковом текстиле. Наравне с добычей угля , американское текстильное производство было в кризисе задолго до начала Великой депрессии. «Старая» американская индустрия «мигрировала» в период после Реконструкции из своего первоначального места расположения — в Новой Англии — на Юг США. «Подвести мельницы [прядильные фабрики] к хлопковым полям» стало целью многих политиков-южан: и две трети хлопчатобумажной ткани в США в первой четверти XX века стали производиться на юге. Но текстильная промышленность к тому моменту уже стала жестоко конкурентоспособной, с хроническим избытком мощностей, проблемами с ценообразованием и — аналогично с углем — «ужасающими» условиями труда[78].

 Возможно, вы когда-то и были Капитанами Промышленности — но теперь вы Капралы Бедствия.
— из обращения Джонсона к группе бизнесменов Атланты[82]
 
 
Плакат NRA, призывающий фермеров сократить выращивание хлопка (1933)

Привлекательность юга для инвесторов в текстиль была мало связано с близостью фабрик к хлопковым полям — их привлекала близость к изобилию дешёвой рабочей силы. И сохранение дешевой и неорганизованной рабочей силы стало практически «религией» владельцев южных фабрик — фабрик, на которых целые семьи, включая и семилетних детей, работали «на износ». Депрессия превратила их жизнь из «невыразимо плохой в невообразимо худшую», поскольку заработная плата упала до 5 долларов за 55-часовую рабочую неделю — а тысячи работников вообще были уволены. «Растягивание» (англ. stretch-out) рабочей силы — то есть уменьшение числа рабочих при том же выпуске продукции — стала нормой. Требования по отмене «растягивания» и созданию профсоюза вызвали ожесточенную конфронтацию между рабочими и администрацией ещё в 1929 году, закончившуюся стрельбой с жертвами в городе Гастония в штате Северная Каролина (см. Loray Mill strike[en])[k 5]. Четыре года спустя острота проблемы не была снята: напряженность вновь приблизилась к критической точке (см. Textile workers strike (1934)[en])[78].

Ассоциация производителей текстиля — Институт хлопкового текстиля (англ. Cotton Textile Institute, CTI) — представила Джонсону готовый проект кодекса для отрасли уже в день подписания NIRA. В ответ NRA пообещала ограничить конкуренцию в отрасли, установив производственные квоты для отдельных фабрик. В обмен на контролируемые правительством ограничения на выпуск продукции, производители согласились на переход к 40-часовой рабочей неделе и установление минимальной заработной платы. «Историческим прорывом» стала и полная отмена детского труда — «громовые аплодисменты заполнили комнату», в момент когда текстильные предприниматели объявили о данном намерении. Кроме того, в соответствии с разделом 7(а) нового кодекса, производители хлопка согласились — по крайней мере, в теории — принять принцип коллективных переговоров[78].

 
Символ NRA «Голубой орел»

Пропаганда. «Голубой орёл»Править

Позднее сам Джонсон утверждал, что NRA привлекла к работе почти 3 миллиона человек и добавило 3 миллиарда долларов к национальной покупательной способности; однако, современные исследования выявили, что большая часть «скромного» роста производства и увеличения занятости, имевших место весной 1933 года, были вызваны не самой деятельностью NRA, а ожиданием от воздействия новых мер. Так в период с марта по июль по экономике прокатилась волна «упреждающего» строительства и закупок — поскольку предприятия стремились накопит запасы до вступления в силу правил о заработной плате и ценах[83].

«Хлопковый кодекс» в итоге оказался не «новаторским прецедентом», а единичным событием: другие отрасли «большой десятки» — уголь, нефть, железо и сталь, автомобили, пиломатериалы, торговля одеждой, оптовые дистрибьюторы, розничные торговцы и строительство — отказались последовать примеру текстильной индустрии. Джонсон столкнулся с систематической непокорностью индустриальной элиты, которую он обвил в «краже пенни из чашки слепого нищего»[84]. Юридические трудности (перспектива признания всей деятельности агентства несоответствующей Конституции США ) останавливали NRA от использования формально имевшихся у неё полномочий — помимо пропаганды и агитации[83].

 
Парад NRA в Нью-Йорке (1933)

Масштабная пропагандистская кампания стартовала в июле. Джонсон попросил работодателей добровольно подписать общий кодекс, обязывавший их выплачивать минимальную заработную плату в 40 центов в час в течение максимум 35 часов в неделю. Одновременно он убеждал потребителей посещать только те заведения, на которых был изображен символ участия в таком договоре — стилизованный «Голубой орёл» (англ. Blue Eagle), придуманный самим Джонсоном. Рузвельт поддержал инициативу, начав кампанию «Голубого орла» в ходе «Беседы у камина», прошедшей в конце июля: вновь ссылаясь на идеалы сотрудничества военного времени, президент заявил, что «те, кто сотрудничает в этой программе, должны узнавать друг друга с первого взгляда»[83].

 Да смилуется Господь над теми, кто попытается пошутить с этой птицей.
— Джонсон о «Голубом орле»[85]
 

Наклейки с орлом вскоре появились на витринах магазинов, на театральных кассах, на газетах и ​​грузовиках. В сентябре в Нью-Йорке состоялся парад сторонников «Голубого орла»: акция вывела на улицы города почти 2 миллиона человек. «Знак чести» был символом единодушия множества американцев — одновременно он обозначал и скудность методов, которые были в распоряжении сторонников Нового курса во время борьбы с экономической депрессией. Недавно обвинявшие Гувера в использовании «увещеваний» для победы над кризисом, «ньюдилеры» вернулись практически к тем же методам в конце 1933 года[83].

Картели и кодексыПравить

В период «Голубого орла» NRA продолжали и кампанию по созданию координирующих органов в основных отраслях американской промышленности. К сентябрю данный процесс, в основном, преуспел. Однако, лишенный каких-либо формальных средств к принуждению соблюдения таких договоров, Джонсон подписывал кодексы, которые представляли собой не что иное, как формальную картелизацию огромных секторов американской промышленности. Отличием от обычных картелей было лишь то, что они создавались под эгидой федерального правительства. Различные ассоциации — такие как Институт чугуна и стали или Национальная автомобильная торговая палата — получив элементы правительственной власти, фактически стали создателями кодексов для своих отраслей. Имея возможность игнорировать антимонопольное законодательство, они «безнаказанно и принудительно» устанавливали производственные квоты и цены для всех своих членов[86].

Как правило, крупнейшие производители доминировали в органах, занятых разработкой соответствующих кодексов; это приводило к появлению на свет документов, вызывавших протесты как менее крупных рыночных игроков, так и рабочих. Интересы потребителей также не были в приоритете. Хотя в теории в NRA были и совет по труду, и консультативный совет по делам потребителей, в реальности менее 10 % органов управления отдельных отраслей имели представителей рабочих — и только 1 % имел среди руководителей представителей от потребителей[86].

 
«Голубой орёл» в витрине ресторана (ок. 1934)

Хлопковый кодекс стал примером проблем, характерных для государственного регулирования экономики. Массовые увольнения и уклонение от выплаты минимального жалования — через переклассифицию рабочих мест в такие категории как «ученики» и «уборщики» — стали причиной роста социального недовольства. В конце августа представитель текстильного союза сообщил, что «фабрики, о которых мне известно, не следуют кодексу». Одновременно, к концу 1933 года началось и повышения потребительских цен на продукцию — в некоторых случаях цены выросли на 20 % относительно 1929 года. Однако, кодексы создали хотя бы подобие порядка в таких отраслях как текстиль, уголь, нефть и розничная торговля — тех областях, которые исторически были раздроблены на множество маленьких предприятий. В этих случаях кодексы помогли предприятия организовать сотрудничество и стабилизировать свои рынки. Но в других секторах — таких как выплавка стали или производство автомобилей — где высокий порог вхождения порождал олигополистические структуры, кодексы были в значительной степени избыточными (или неактуальными)[86].

НРА превратилась в «бюрократического колосса»: её штат, состоявших из 4500 человек, следил за более чем семью сотнями сводов правил, многие из которых накладывались друг на друга — иногда, прямо противореча друг другу. Так хозяйственные магазины работали под 19 различными кодексам, каждый из которых имел свой собственный сложный набор правил. Всего за два года администраторы NRA написали около 13 000 страниц правил, издав 11 тысяч постановлений об их толковании. «Чрезмерная централизация и диктаторский дух» стали вызывать протест у предпринимательского сообщества[86][87].

К началу 1934 года недовольство деятельностью NRA побудило Джонсона организовать «День критики на местах» (англ. Field Day of Criticism): 27 февраля более двух тысяч человек собрались в зале Министерства торговли. Критики была так много, что Джонсон был вынужден продлить сессию. Одновременно, обвинения со стороны Конгресса — в том, что NRA потакает монополизации — вынудили Рузвельта создать Надзорный комитет за национальным восстановлением (National Recovery Review Board), председателем которого стал адвокат Клэренс Дэрроу. Дэрроу выступил от имени мелкого бизнесмена, которого, якобы, угнетали промышленные гиганты, контролировавшие создание различных кодексов; Джонсон разразился критикой подобного видения деятельности своей администрации. Дэрроу написал «противоречивое» заключение, в котором предложил как усиление антимонопольной составляющей, так и социализацию собственности предприятий[88].

«Раздел 7(a)» и профсоюзыПравить

Никакая публичная критика в отношении деятельности NRA не могла сравниться с критикой отношения Джонсона к американской рабочей силе. Владельцы бизнеса быстро выяснили, как обратить кодексы NRA к своей пользе в вопросах ценообразования, но когда дело дошло до трудового законодательства, ситуация резко изменилась. Раздел 7(а) закона о восстановлении промышленности обязывал руководство предприятия вести «добросовестные» переговоры с коллективами своих работников — но конкретная практика подобных переговор не была прописана. Ряд профсоюзных лидеров — включая лидера шахтёрского движения Джона Льюиса — сравнивали пункт 7(a) с «Прокламацией об освобождении рабов» Линкольна: они полагали, что пункт легализует профсоюзное движение в США. Так Льюис летом 1933 года отправил своих представителей в угольные районы страны с сообщением для рабочих, что «президент хочет, чтобы вы вступили в профсоюз»; и через несколько месяцев число членов его организации выросло в четыре раза, достигнув 400 тысяч[89].

Однако в других отраслях — таких как выплавка стали и автомобильная промышленность — работодатели настаивали на том, что они могут выполнить предписание, просто создав профсоюз, контролировавшийся самой компанией. Артур Шлезингер отмечал, что результатом создания «жёлтого профсоюза» было начало переговоров без следов равенства «переговорной силы» (англ. bargaining power)[90]. На ряде сталелитейных заводов рабочие продемонстрировали своё презрение к профсоюзам, организованным их компаниями — работники бросали старые металлические шайбы в ящики, предназначенные для внесения профсоюзных взносов[89][91].

 Прошлой весной я думал, что Вы действительно хотели сделать что-то для этой страны… Отныне я клянусь, что буду вечно мстить финансовым баронам и начну делать все возможное для наступления коммунизма.
— из письма фермера штата Индиана президенту Рузвельту, 16 октября 1933[92]
 

Сезон трудовых волнений начался с наступлением в 1933 году теплой летней погоды: в августе Джонсон учредил новый орган — Национальный совет по труду (National Labor Board[en], NLB), который способствовал распространению столкновений между администрациями и трудящимися. Вскоре NLB разработал методику выбора представителей для ведения коллективных переговоров — однако, Джонсон сам нарушил методику, что позволило работодателям «практиковать древнюю тактику „разделяй и властвуй“», признавая любое желаемое количество работников за представителей коллектива. NLB стал, по существу, беспомощен перед лицом уклонения или прямого игнорирования своих решений. Рабочие начинали всё больше разочаровываться в эффективности президентской программы[89].

Конец NRA. ИтогиПравить

К концу 1934 года Рузвельту удалось добиться отставки заметно радикализировавшегося Джонсона. Когда в мае 1935 года Верховный суд США единогласно заявлял о неконституционности самой деятельности NRA, организация не выразила протеста и была распущена — перспективы продления её существования Конгрессом были и без того маловероятны[93][94]. По мнению экономиста «австрийской школы» Ричарда Эблинга, данное решение предотвратило окончательное превращение американской экономической системы в плановую, а государства — в корпоративное[95]. Губернатор Луизианы Хьюи Лонг заявлял: «Я поднял свою руку в поддержку Верховного суда, который спас эту нацию от фашизма»[96]. Многие иностранные наблюдатели были поражены особенностям американской политической системы: легкость, с которой Верховный суд уничтожил ключевой элемент Нового курса, ошеломила заграничных экспертов. Ряд лидеров, прежде всего в авторитарных государствах, увидел в отмене NRA доказательство «слабости демократии»[97].

Профессор Кеннеди полагал, что нехватка денег не была ключевой проблемой в недолгой, но яркой деятельности организации: он считал, что недостаток адекватных средств и эффективных идей стал причиной «печального» финала программы. На протяжении всей истории организации на неё оказывала влияние старая «мечта» меркантилистов, согласно которой «класс информированных и незаинтересованных мандаринов» сможет объединить все части экономики в эффективное и гармоничное целое. По мнению Кеннеди, «фантастическая сложность» индустриальной экономики XX века делала подобную мечту химерой. Эффективное отстаивание не вполне определенных «общественных интересов» в конфликте с вполне конкретными интересами частных лиц (предпринимателей) также представлялось ему нереальным[93].

Кроме того NRA опиралась на широко распространенное в первые годы Нового курса предположение, что именно перепроизводство вызвало депрессию — и что товарный дефицит был путём к спасению. Поиск путей для экономического роста даже не стоял в повестке дня, уступив место поиску «баланса». При этом, удержание трудовых стандартов от дальнейшей деградации и стимулирование организации трудовых ресурсов можно было отнести к немногочисленным, но важным успехам NRA[93].

 
Уличная водопроводная колонка в Уайлдере (Теннесси, 1942)

Сельская Америка и инфляцияПравить

В 1930-х годах в США был распространён «национальный миф» о «крепких йоменах» и «благородных хлеборобах» как о «стержне Республики»: многие американцы легко могли вспомнить не столь отдаленную эпоху, когда фермеры составляли большинство населения страны. К периоду депрессии фермеры всё ещё составляли около 30 % рабочей силы, а их представители искусно использовали мифологию, описывая «горе» сельской местности. Сельский популизм подпитывался вполне обоснованным беспокойством о том, что городская Америка постепенно затмевала сельскую местность — что население, власть и экономическое лидерство все быстрее проникали в города. Вследствие этого в среде сторонников Нового курса сформировался «странный анахронизм», заключавшийся в вере в то, что именно возрождение сельского хозяйства являлось ключом к всеобщему процветанию[98].

Сами беды фермеров были вполне реальны: общий доход фермерских хозяйств в 1932 году составил менее одной трети от того, что было три года назад. Однако кризис в сельской Америке начался значительно раньше: «порочный круг» заключался в том, что, столкнувшись с падением цен на свою продукцию после Первой мировой войны и стремясь поддержать свой доход, индивидуальные фермеры приняли вполне рациональное решение увеличить посевные площади — дополнительная продукция, произведённая таким образом, ещё более опускала цены и круг замыкался. Разрыв данного цикла был целью дискуссии, продолжавшейся к 1933 году уже более десятилетия. Так Джордж Пик и другие сторонники законодательства Макнари-Хаугена (McNary–Haugen Farm Relief Bill[en]) в 1920-х годах стремились избавиться от излишков американской сельхозпродукции на зарубежных рынках — они были даже готовы на государственные субсидии экспортных поставок[k 6]. Президент Гувер пытался создать фермерские кооперативы для упорядочения сельскохозяйственных рынков. Ни одно из решений не подходило для периода общемирового кризиса: поиск внешних рынков в мире, страны которого всё чаще выбирали путь автаркии, был обречён с самого начала; быстро разорившиеся фермерские советы, созданные Гувером, показали, что сами фермеры не были готовы к сокращению своего производства[k 7][98][100].

В итоге, «ностальгия и интеллектуальная инерция», тянувшая к «пасторальным идиллиям», заложили основу для системы фермерских субсидий, сделавшей сельхозсектор наиболее опекаемым государством сектором американской экономики — ситуация, заложенная Новым курсом, не изменилась и в XXI веке[102].

 
Хижина сельскохозяйственных рабочих рядом с городом Маршалл (Техас, 1939)

Сельскохозяйственная депрессияПравить

В середине 1933 года только 16 % фермерских домохозяйств получали доходы, превышающие средний национальный уровень; в 1934 году подушевой доход фермерских хозяйств составлял только 167 долларов. В более чем 13 сотнях сельских округов США, в которых суммарно проживал 17 миллионов человек, не было больниц — в большинстве из них не было даже фельдшерских пунктов. К октябрю 1933 года — благодаря деятельности NRA  — цены на промышленные товары стабилизировались, а затем и умеренно выросли. Но в сельском хозяйстве, который был определен Новым курсом как приоритетный, цены оставались на уровне менее 60 % от 1929 года. Повышение цен на продукцию стальное отрасли на 60—120 % привело к тому, что в Сенате прозвучали призывы опубликовать «деловые связи» всех сотрудников NRA[103][104].

Фермеры чувствовали себя преданными, поскольку цены на промтовары росли быстрее их доходов — таким образом Новый курс обострял, а не исправлял проблему «баланса» в американской экономике. Ситуация ухудшилась настолько, что в Южной Дакоте жены фермеров начали кормить своих детей супом из мордовника (англ. Russian thistle), а среди самих фермеров начали вести деятельность коммунистические агитаторы — в основном, безуспешно. На общественное мнение тех лет оказали влияние и художественные произведения «запечатлевшие жалкие жизни» сельскохозяйственных рабочих (см. «Tobacco Road[en]» Колдуэлла или «Tortilla Flat[en]» Стейнбека)[105][104].

Одновременно, в южных штатах землевладельцы начали протестовать против деятельности CWA , поскольку негры-арендаторы могли получать в рамках этой программы значительно больше, чем они сами были готовы платить. Кроме того, CWA, в отличие от NRA, отказывалась признавать «исторически сложившие» различия в заработной плате для белых и цветных американцев, что воспринималось как угроза для сегрегации в регионе[106]. В ответ на протесты землевладельцев, Рузвельт предложил им задуматься об увеличении оплаты труда своих работников[107][108].

 
Фермер c сыновьями во время «пыльной бури» (округ Симаррон, апрель 1936)

«Пыльные котлы» и «оки»Править

Основная статья: «Пыльный котёл»

Природа внесла свой вклад в трудности американских фермеров. Активная эксплуатация земли с использованием тракторов, связанная со всё более снижающимися ценами на продукцию сельского хозяйства, к 1920-м годам привела к тому, что в период засухи 1930 года «израненная земля раскололась». К 1934 году в ряде районов на Среднем Западе никакой влаги не было обнаружено уже на глубине в три фута. Ветер начал поднимать сухую пыль, создавая высокие «волны» длиной в восемь тысяч футов, ставшие известными как «черные метели». Невозможность заниматься сельских хозяйством привела к тому, что тысячи переселенцев, прозванных «оки», отправились в другие штаты США, в особенности — в Калифорнию. Они стали одним из ключевых символов разрушений десятилетия Великой депрессии — отчасти благодаря работе фотографа Доротеи Ланж и ее мужа, экономиста Пола Тейлора. Джон Стейнбек внёс свой вклад, опубликовав бестселлер «Гроздья гнева», экранизированный в 1940 году[107].

 
«Мать-переселенка» Ф. О. Томпсон (1936)

Семейные фермы средне-западного региона начали массово «уходить с молотка» в связи с дефолтами по ипотеке. По всему региону группы соседей собирались на таких аукционах, чтобы запугать потенциальных покупателей, отстранив их от участия в торгах — подобная «насильственная тактика» позволяла бывшим владельцам «купить» свой бывший дом всего за 1 цент. В апреле 1933 года в городе Ле-Марсе штата Айова толпа фермеров похитила местного судью, отказавшегося приостановить судебное производство по взысканию — и после побоев и угрозы линчевания оставила его голым в придорожной канаве. Вскоре губернатор штата ввел в полудюжине округов военное положение. Ситуация в Южной Дакоте была аналогичной. И в том же году организация «Farmers' Holiday Association[en]» во главе с популистом Майло Рено (Milo Reno[en]) потребовала прекращения банковских взысканий как таковых; группа также требовала санкционированных правительством кодексов (для контроля производства) и гарантии цен на сельхозпродукцию — то есть, аналога NRA[109].

В октябре 1933 года Рено призвал к «забастовке фермеров»; после собрания в Де-Мойне (Айова) губернаторы Северной и Южной Дакоты, самой Айовы, Миннесоты и Висконсина одобрили программу Рено. Губернатор Уильям Лангер пригрозил использовать национальную гвардию своего штата, чтобы перекрыть вывоз пшеницы по цене «ниже себестоимости». Сельские сторонники инфляции пригрозили новым маршем на Вашингтон; Рузвельт, опасавшийся «аграрной революции», признал, что фермеры «должны получить более высокие цены [на свою продукцию] для погашения своих долгов»[109][110].

 
Золотая монета «Двойной орёл», имевшая хождение с 1849 по 1933 год

Золото и инфляцияПравить

Отказ от участия в Лондонской экономической конференции  позволил Рузвельту заняться полноценной инфляционной политикой. При этом президент поддержал «весьма сомнительную» теорию профессора Корнеллского университета Джорджа Ф. Уоррена (George Frederick Warren) о том, что значительные государственные закупки золота смогут стимулировать инфляцию — ортодоксальные банкиры «пришли в ужас» от идеи, но Рузвельт не принял их возражений. И в конце октября он объявил, что Финансовая корпорация по реконструкции (Reconstruction Finance Corporation[en]) начнет скупать золото, добываемое в США, по «ценам», которые будут определяться после «консультаций» с министром финансов и президентом[111]. «Один из самых странных эпизодов в истории американских финансов», в рамках которого в течение нескольких недель президент США за завтраком назначал цену на золото — в один из дней Рузвельт поднял цену на золото на 21 цент, поскольку счёл, что это было «счастливое число» — привёл к тому, что администрацию покинул целый ряд экономистов. Рузвельт лично уволил одного из видных «инакомыслящих» — заместителя министра финансов Дина Ачесона[112][113].

«Закон о покупке серебра», принятый в июне 1934 года, был другим «новаторским» шагом того времени, не имевшим заметного влияния на американскую экономику — помимо самих производителей серебра. На международном уровне он стал катастрофой для Китая — единственной крупной страны, которая все еще придерживалась серебряного стандарта. Если до этого депрессии и дефляции не затронули Китай, то начавшийся вывоз из страны серебра привёл в резкому падению китайской экономики. Осенью 1935 года правительство было вынуждено отказаться от серебряного стандарта, что заметно ударило по легитимности режима Чан Кайши и вызвало у него «определенное чувство обиды» на США[114][115].

К моменту завершения программы покупки золота в январе 1934 года цена на него выросла с 21 до 35 долларов за унцию. Доллар формально потерял около 40 % своей «золотой» стоимости, но внутренние цены на сырьевые товары фактически даже немного снизились. Джон Кейнс описал попытку манипулирования валютой, предпринятую Рузвельтом, как «золотой стандарт подшофе». Вскоре после этого Кейнс был вызван в Белый дом: после встречи Рузвельт предположил, что «[Кейнс] больше математик, чем политический экономист» — а Кейнс сообщил, что сам он «полагал, что президент был более грамотен в экономике»[112].

Однако к концу 1933 года основные сельскохозяйственные программы Нового курса начали приносить свои плоды: Администрация фермерского кредита (Farm Credit Administration[en]) начала рефинансировать ипотечные договоры, спасая семейные фермы от кредиторов, а пособия в рамках ААА начали спасать семьи от голода. Сельское хозяйство начало постепенно стабилизироваться, хотя полномасштабного восстановления и не наблюдалось[116].

«Закон о регулировании сельского хозяйства» (AAA)Править

Модель сельскохозяйственной политики, созданная новым курсом во многом была связана с деятельностью Министерства сельского хозяйства США: с этим «островом государственной силы в океане слабости». Если FERA, CWA и NRA задумывались как временные чрезвычайные подразделения и создавались фактически с нуля, то программа ААА нашла поддержку в уже устоявшемся министерстве, основанном ещё в 1889 году. При этом идеи, лежавшие в основе ААА, базировались на том же убеждении в благотворном влиянии дефицита, которое породило NRA и её промышленные кодексы [117].

Программа по возрождению сельского хозяйства, ключевым создателем которой являлся профессор Милбурн Уилсон, была радикальной с точки зрения самих фермеров: «План внутренних ассигнований» предполагал взимание налога с сельхозпроизводителей и использование вырученных средств на выплаты фермерам за то, чтобы те ничего не сажали. Нацеленная на предотвращение посадки потенциально избыточных сельхозкультур, AAA была дополнена программой «товарного кредита» — направленной на предотвращение попадания продукции на рынок (см. Commodity Credit Corporation[en]). Накануне начала Второй мировой войны и введения программы льготной покупки продуктов, министерство имело на своих складах треть годового урожая хлопка стоимостью в несколько миллиардов долларов — а также, несколько меньшее количество кукурузы и пшеницы. Ситуация, когда голодные и раздетые городские бедняки сосуществовали с явно избыточной сельхозпродукцией, подлежавшей складирования или уничтожения, была прямо охарактеризована современниками как «идиотская»[117][118] — в письме фермера, опубликованном в газете «New York Times», приводилось мнение, что «нечто нарушило упорядоченный процесс нашего мышления»[119].

 Сельское хозяйство не может выжить в капиталистическом обществе как филантропическое предприятие.
— министр Уоллес[120]
 

Министр сельского хозяйства Генри Уоллес, среди советников которого был и мистик Николай Рерих, продолжил свою деятельность несмотря на многочисленные возражения. Уоллес также продолжал настаивать, что фермерство являлось формой бизнеса — и что это должен был быть прибыльный бизнес. Деятельность органов AAA Уоллес описывал как образцы «экономической демократии» — реальность была далека от подобной оценки. Местные комитеты по контролю за производством, созданные чиновниками и устанавливавшие производственные квоты в своих округах, состояли преимущественно из наиболее состоятельных крупных фермеров, которые иногда применяли и «меры устрашения» в отношении своих менее состоятельных соседей. Комитеты были ответственны и за распределение правительственных платежей — поскольку фермеры были традиционно враждебны к любому правительственному вмешательству[121]. В двух секторах — в выращивании хлопка и табака — усилия по обеспечению добровольного соблюдения квот сменились в 1934 году обязательными законодательным мерами[117][122].

ААА имела скромные успехи: чистый доход фермерских хозяйств вырос на 50 % в период между 1932 и 1936 годами. Цены на хлопок повысились с менее чем 7 центов за фунт в 1932 году до более чем 12 в 1934 году; цена на пшеницу за аналогичный период выросла с 38 центов за бушель до 86. Урожай пшеницы снизился со среднегодового показателя в 864 миллионов в 1928—1932 годах до 567 миллионов бушелей в 1933—1935. При этом программа ААА была ответственна менее чем за 7 % от данного сокращения — погода была основным фактором[117][123].

Одновременно, ситуация заметно ухудшилась для негров-арендаторов Юга — поскольку сокращавшие посевы белые арендодатели более не нуждались в том же количестве работников. Согласно закону, арендодатели должны были делиться получаемыми ими правительственными платежами со своими работниками — на практике, ничтожная часть «помещиков» была готова раздавать деньги неграм. Так в 1933 году плантаторы забрали себе 90 % выплат: «петли и костры» Ку-Клукс-Клана задавили протесты работников в зародыше. Попытки сделать линчевания федеральным преступлением не нашли поддержки у Рузвельта, опасавшегося потерять поддержку южан в других инициативах Нового курса — Юг фактически сохранял «право вето» на любые законодательные изменения на протяжении всего Нового курса[124][125]. Одновременно президент выразил надежду, что постепенно на юге сформируется «новое поколение лидеров»[126][127].

Бедственное положение на юге стало наиболее острым предметом раздора между двумя фракциями в самом Министерстве сельского хозяйства. С одной стороны, в министерстве работали профессиональные сельскохозяйственные бюрократы, полагавшие, что основная цель их деятельно заключалась в росте цен на сельхозпродукцию[128]. С другой стороны, многие молодые сотрудники — зачатую юристы по образованию, не имевшие опыта сельской жизни — полагали, что забота о благополучии самих землепашцев также входила в их сферу ответственности[k 8]. Попытка «либералов» AAA организовать прямые выплаты чернокожим работникам столкнулась с ожесточённым сопротивлением плантаторов — утверждавшим, что «их неграм» деньги не были нужны. Вскоре министерство было «очищено» от либералов. В итоге, шведский экономист Гуннар Мюрдаль описал деятельность ААА на Юге США как американский аналог европейского огораживания[127][130].

Второй Новый курс (1935—1938)Править

К началу 1935 года события, за которые сторонники и противники Нового курса будут помнить данную политическую программу и в XXI веке , по большей части ещё не произошли[131].

Рост недовольства и поиск альтернативыПравить

Американская лига свободы. Коммунисты и фашистыПравить

К началу 1935 года Новый курс приближался к своему третьему году и целый ряд его ранних сторонников был разочарован результатами. Энтузиазм «Ста дней» сменился, среди прочего, критикой интернационалистов, увидевших катастрофу в отказе от Лондонской конференции , и монетаристов, полагавших неприемлемой президентскую схему установки цены на золото . Так директор бюджетного управления Льюис Дуглас, уже потрясенный отказом от золотого стандарта , ушел в отставку в августе 1934 года. В том же месяце консерваторы из президентской демократической партии, недовольные политикой американского лидера, сформировали Американскую лигу свободы: среди её влиятельных членов были Эл Смит, бывший председатель демпартии Джон Раскоб, кандидат в президенты Джон Уильям Дэвис и ряд бизнес-лидеров — таких как Альфред Слоун из «General Motors» и Сьюэлл Эйвери (Sewell Avery[en]) из компании «Montgomery Ward[en]». Члены Лиги начали активно выступать с заявлениями и выпускать печатные работы, в которых инициативы Нового курса рассматривались как путь к социализму. При этом Гувер «демонстративно» отказался от приглашения присоединиться к данному объединению [132][133].

Рождение Лиги ознаменовало начало организованной оппозиции Новому курсу «справа» — оппозиции, по мнению лидеров лиги, «государственному социализму и диктаторским амбициям Рузвельта» . Но правые политики были не единственными, кто сомневался: либерально настроенные лидеры также начали выражать своё недовольство происходящим. Поскольку к началу 1935 года около 10 миллионов человек — более 20 % рабочей силы — по-прежнему оставались безработными, даже Лорена Хикок стала проявлять признаки недовольства: так, когда бизнесмен из Техаса прямо сказал ей, что он поддерживает фашизм как будущую политику для Соединенных Штатов, она призналась Хопкинсу, что «честно говоря, после неполного года путешествий по этой стране я была почти вынуждена с ним согласиться». Хикок отмечала также, что в США «никто, кажется, больше не думает, что [Новый курс] сработает» — её отдельное опасение вызывали политические взгляды «мужчин старше 40 лет», практически потерявших надежду вновь найти работу[132].

Терпение американских обывателей, вызывавшее удивление в первые годы Великой депрессии, начало «подавать признаки истощения»: поляризация электората и значительный сдвиг в американской политике становились все более очевидными. В частности, сенатор от Луизианы Хьюи Лонг создал в январе 1934 года свое общество «Разделим наше богатство», обещавшее «сделать каждого человека королем» путем массового «перераспределения» национального достояния . В том же месяце калифорнийский врач Фрэнсис Эверетт Таунсенд основал компанию «Revolving Pensions», нацеленную на выплату 2000 долларов в месяц всем американцам старше 60 лет . Когда писатель Эптон Синклер баллотировался на пост губернатора в Калифорнии, его «утопическая» платформа — построенная на коммунистической идеологии — получила поддержку почти миллиона человек . Практически одновременно преподобный Чарльз Кофлин (Коглин), популярный «радио-священник» из Ройал-Оука в штате Мичиган, объявил о создании «Национального союза социальной справедливости» (National Union for Social Justice (organization)[en]), использовавшего в качестве политической платформы смесь из инфляционизма и антисемитизма [132].

 
Места в Палате представителей по штатам США (1934): оттенки синего — демократы, оттенки красного — республиканцы, светло зелёный — «прогрессисты» (Висконсин)

Выборы в Конгресс (1934)Править

В ноябре 1934 года «бурлящее недовольство» американцев принесло беспрецедентный политический результат: американская политика привыкла к тому, что президентская партия теряет места в Конгрессе в ходе следующих выборов, но в новом конгрессе, созванном в январе 1935 года, проиграли республиканцы — они опустились со 117 до 103 места в Палате представителей и с 35 до 25 мест в Сенате. То есть демократы получили большинство в 2/3 голосов в обеих палатах. При этом демпартия все быстрее отделялась от своей традиционной «южной базы», охватывая новые избирательные округа в крупных промышленных городах на Севере США и в экономических центрах на западе страны. Незначительные успехи республиканцев на выборах были достигнуты за счёт северной части штата Нью-Йорк и сельских протестантских районах в Огайо, Индиане и Иллинойсе, а также — на Великих равнинах. Все эти регионы теряли в тот период как демографическое, так и экономическое значение[134].

Наиболее быстро растущие группы населения в Америке того времени — католические и еврейские иммигранты (и их дети), наряду с афроамериканцами — массово вступали в Демократическую партию. Чернокожий демократ Артур Митчелл в 1934 году стал первым черным демократом, когда-либо избранным в Конгресс. Разнообразие представителей демпартии привело и к сложностям: руководство партии опасалось неуправляемости разросшейся фракции. При этом в первые недели 1935 года сам Рузвельт размышлял о разочаровывающих экономических показателях Нового курса. Он начал склоняться к проведению значительно более радикальных преобразований — не только в экономике США, но и в общественной жизни страны[134].

Рост радикализмаПравить

К 1935 году серия «смелых, настойчивых экспериментов», которые президентская администрации обещала стране, уже состоялась. Профессор Кеннеди полагал, что активность администрации Рузвельта помогла «укрепить национальный дух в период отчаяния» — оптимизм президента сыграл в этом не последнюю роль. Вместе с тем — несмотря на «Сто дней», усилия в рамках NRA и AAA, открытие банков и работу федеральных агентств по оказанию помощи — Великая депрессия продолжалась. А «тонизирующий эффект» от заявления Рузвельта о том, что «единственное, чего мы должны бояться — это самого страха», давно исчез. Результаты новой политики впечатляли незначительную часть современников[135].

Левая критика. Коммунистическая партия СШАПравить

Если для правых сил Рузвельт уже зашёл слишком далеко от «американских идеалов свободы и демократии», то прогрессивные и либеральные организации всё чаще выражали раздражение избыточно осторожной, по их мнению, монетарной политикой президента. Калифорнийский сенатор Хайрам Джонсон, сенатор Bronson Cutting от Нью-Мексико и представитель Висконсина Роберт Ла Фоллетт-младший были среди обеспокоенных левых. «Малостью и нерешительностью» шагов Рузвельта в сторону от фискальной ортодоксии — наряду с его «увлечением» крупным бизнесом и Уолл-стрит — тревожили этих сторонников Нового курса[135]. В мае 1934 года была образована новая либеральная партия — «Wisconsin Progressive Party[en]» — получившая поддержку Рузвельта. «Кооперативное общество»[136], за которое выступали члены партии, так и осталось неразъясненным понятием. Одновременно в Миннесоте лидер партии фермеров-лейбористов Флойд Олсон, являвшийся губернатором с 1932 года, давал собственное определение «кооперативного содружества»: губернатор начал принимать новобранцев в национальную гвардию штата только из числа членов социалистических партий[137]. Одновременно губернатор Олсон потребовал распространения государственной собственности на все ключевые отрасли американской промышленности[138][139].

Группа интеллектуалов, связанная с образованной в 1929 году «Лигой независимых политических действий» (League for Independent Political Action[en], LIPA), атаковала Новый курс с другой стороны: лига полагала, что «капитализм должен быть уничтожен». Основатель организации профессор Джон Дьюи считал, что «компромисс с распадающейся [капиталистической] системой невозможен». Утопический трактат Эдварда Беллами «Взгляд назад, 2000—1887», опубликованный ещё в 1888 году, оказал значительное влияние на мировоззрение членов Лиги: регламентированное и безмятежное общество будущего, вечно процветающее благодаря системе «доброжелательного» руководства со стороны централизованного государства, показанное в книге, впечатлило многих из них. Журнал «Common Sense» (Common Sense (magazine)[en]), основанный в 1932 году выпускником Йельского университета Селденом Родманом (Selden Rodman[en]), стал ключевым форумом для сторонников Лиги. Национальное экономическое планирование и государственное управление экономикой входило в число наиболее популярных тем дискуссий на страницах данного издания[138][140].

 Страна гораздо более радикальна, чем администрация… Падении администрации [Рузвельта] приведет к появлению крайне радикального движения, масштабы которого никто не сможет сегодня предсказать.
— из дневника министра внутренних дел Г. Икеса, 15 сентября 1934[141]
 

Члены Коммунистической партии США (CPUSA) полагали, что перестройка американского общества по советской модели являлась наилучшей из возможностей, которые предоставляла Великая депрессия. «Неоспоримый крах капитализма» катализировал неизбежную революцию, предсказанную марксистской теорией — и доктрина партии 1933—1934 годов не предполагала никаких компромиссов и никакого сотрудничества с «буржуазной демократией». Официальный орган партии, газета «Daily Worker», проклинала NRA как «фашистскую рабскую программу», аналогичную гитлеровской. Кандидат от CPUSA Уильям Фостер набрал в ходе президентской гонки 1932 года рекордные для партии 102 тысячи голосов. Множество американских интеллектуалов подписали манифест, согласно которому они — «как ответственные интеллектуальные работники» — присоединялись к «революционной коммунистической партии». Попытки CPUSA заручиться поддержкой афроамериканцев имела весьма ограниченный успех: чернокожие никогда не составляли более 10 % членов компартии; в общей сложности партия в 1934 году насчитывала менее 30 тысяч членов, в основном — рабочих в крупных американских городах[138][142].

Калифорния: Таунсенд и СинклерПравить

Вопрос, сможет ли политика Нового курса сдержать и направить новый американский радикализм — или она будет «сметена» им — являлся основным для многих «ньюдилеров». Калифорния, собравшая в 1935 году непропорционально большую долю пострадавших от депрессии — включая беженцев от «пылевых чаш», иммигрантов из Мексики и просто искателей приключений — стала как центром «социального и психологического брожения», так и малой родиной сразу для двух «новых пророков»[138].

Ранее малоизвестный пожилой врач, доктор Фрэнсис Эверетт Таунсенд, в сентябре 1933 года отправил письмо в местную газету общины Лонг-Бич «Long Beach Press-Telegram»: в письме он предложил свою схему общенационального пенсионного обеспечения. Хотя позднейший анализ показывал «утопичность» модели — полное финансирование рекомендованных Таунсендом пенсий 9 % населения США (в возрасте старше 60 лет) привело бы к поглощению половины национального дохода и удвоению налогового бремени — в 1935 году идея Таунсенда имела значительный успех. «Лихорадка Таунсенда» быстро распространилась по США и в Белый дом полетели петиции, требующие федерального закона, способного воплотить в реальность мечту доктора. В январе 1934 года было официально зарегистрировано движение «Old Age Revolving Pensions», объединившее 5 тысяч клубов (2 миллиона человек) по всей стране. В сумме, 25 миллионов американцев подписали петиции в поддержку плана Таунсенда. Калифорнийские представители в Конгрессе официально внесли законопроект, содержащий рекомендации Таунсенда, на сессию в январе 1935 года[138][143].

В том же месяце, когда доктор Таунсенд написал свою статью, член Социалистической партии, писатель Эптон Синклер опубликовал свою «страстную» брошюру «Я, губернатор Калифорнии и как я покончил с бедностью» (I, Governor of California and How I Ended Poverty). Выпущенная с подзаголовком «Истинная история будущего», прозаическое произведение содержало в себе программу «Конец бедности в Калифорнии» (EPIC): план предполагал, что штат конфискует пустующие земли и фабрики — и передаст их фермерским и рабочим кооперативам для производства сельскохозяйственной и промышленной продукции. Синклер полагал, что в дальнейшем «государственные отрасли» вытеснят частную индустрию и откроют путь в «Кооперативное содружество». Для достижения своей цели Синклер сменил партийную принадлежность и объявил себя кандидатом на пост губернатора штата от Демократическая партии[138][144].

Победа Синклера на первичных выборах внутри Демократической партии в августе 1934 года — основанием для которой стало, по мнению Кеннеди, отчаянное стремлением калифорнийцев вырваться из депрессии — создала дилемму для Франклина Рузвельта: «левизна» позиции Синклера вызывала обеспокоенность у большинства членов президентской партии. Синклер же прямо потребовал одобрения своего участия в выборах от президента США — только личное «очарование» Рузвельта ненадолго успокоило Синклера после персональной встречи двух демократов в начале сентября. В то же время Рузвельт не собирался принимать то, что сам он считал «сумасшедшими» предложениями по конфискации частной собственности и отмене коммерческой прибыли. Кампания против Синклера, во многом организованная кино-магнатом Луисом Майером, была «необычайно свирепой, даже по калифорнийским меркам» и писатель потерпел сокрушительное поражение на основных выборах[k 9][145].

Поражение Синклера вызвало разочарование у многих левых интеллектуалов того времени — поражение стало символом недостатков как политики, с её традиционными политическими партиями, так и разочарования самим Франклином Рузвельтом. Многие левые полагали, что «от Нового курса нельзя ожидать ничего, кроме провала». Приход национал-социалистов к власти в Германии наглядно продемонстрировал опасности подобного разочарования для демократической политической системы[145][146].

 
Преподобный Ч. Кофлин в 1933 году
Чарльз Кофлин. Национальный союз за социальную справедливостьПравить
Основная статья: Чарльз Эдвард Кофлин

Преподобный Чарльз Кофлин, римско-католический священник из Канады, стал пастором крошечного прихода в пригороде Детройта в 1926 году: его церковная община насчитывала всего 25 семей и состояла, в основном, из работников автомобильной промышленности. При этом католики из среднего класса были одними из бенефициаров процветания 1920-х годов: в тот период они могли позволить себе отпуск за свой счёт и приобретение автомобиля в рассрочку; многие из них начинали формировать накопления на собственный дом. Депрессия не столько привела к их массовому обнищанию, сколько лишила веры в осуществление «американской мечты». Непримиримая враждебность, которую, по мнению многих из них, проявляло к католическим гражданам протестантское большинство дополняло ощущение опасности: так члены местного Ку-клукс-клана уже сжигали крест на церковном газоне в приходе Кофлина[147].

Кофлин отличался от своих современников ставкой на «новомодную технологию», которой в те годы едва исполнилось десять лет — радио. Так первое в США общенациональное шоу — передача «Эмоса и Энди» — появилось только в 1928 году, «катализировав гомогенизацию американской массовой культуры». В политическом смысле, радио создало политическую обстановку, «невообразимо далекую» от общегородского собрания — от обстановки, которую президент Томас Джефферсон оценивал как «лучшую школу политической свободы, которую когда-либо видел мир» (см. прямая демократия). Одностороннее общение с миллионами слушателей, не способных ответить ведущему, было новинкой для политики[148][149]. Испытывавший сложности с хождением Рузвельт одним из первых начал использовать политические возможности радио, отец Кофлин стал другим таким первооткрывателем: оба они получили доступ к самой интимной сфере своих потенциальных избирателей — к домашней обстановке и семейному очагу[150][151].

Начав с передачи своей воскресной проповеди слушателям детройтской станции WJR, в течение 3 лет «радио священник» Кофлин стал собирать аудиторию в десятки миллионов американцев. Отличавшийся уникальным голосом священник все чаще стал говорил не о религии, а о политике: к примеру, его проповедь от 12 января 1930 года «яростно атаковала» коммунизм. Затем Кофлин стал осуждать международных банкиров и отвергать золотой стандарт (требуя инфляции и введения серебряного стандарта). К 1932 году собственное почтовое отделение Кофлина обслуживали 106 человек, а у него самого было четырех личных секретаря; многие письма Кофлину содержали в себе пожертвования. Два года спустя священник получал больше почты, чем любой другой человек в США — включая и президента[147].

 
Издание Кофлина «Social Justice» на улицах Нью-Йорка (июль 1939)

В период президента Гувера и в первые месяцы Нового курса «падре» Кофлин, по мнению Кеннеди, «заискивал» перед Рузвельтом, активно одобряя политическую программу нового президента: среди прочего он заявлял, что «Новый курс — это дело Христа!». Постепенно риторика Кофлина изменилась: его выступления стали направлены против «власти денег» — этого старого заклятого врага всей Америки, сокрытого, по его мнению, на Уолл-стрит; переплетенная с «отвратительными международными банкирами» банковская система США, находилась, по версии Кофлина, под зловещим и хитроумно организованным еврейским управлением. Опросы общественного мнения показывали, что по крайней мере половина американцев имела «плохое мнение» о евреях: 45 % граждан США считали их менее честными в бизнесе. Со временем Кофлин становился все более жёстким критиком Нового курса: а когда в начале 1934 года Министерство финансов США опубликовало список спекулянтов, «игравших» на серебре — список, в котором фигурировало имя личного секретаря Кофлина — священник открыто «бросил вызов» всей Демократической партии и её политике[147][152].

11 ноября 1934 года Кофлин объявил о рождении новой политической силы — «Национального союза за социальную справедливость» — платформа которой, «Шестнадцать принципов», включала в себя как проведение денежных реформ, так и призывы к национализации ключевых отраслей промышленности (ср. «25 пунктов»). Несмотря на «скудную» организационную структуру и неопределенности в оценки численности членов — около 8 миллионов — союз потенциально представлял собой существенную политическую силу, во многом наследовавшей американской Народной партии 1890-х годов (People's Party (United States)[en])[147][153].

Деятельность Кофлина имели и практические последствия. 16 января 1935 года Рузвельт — чью политику к тому моменту критики регулярно называли «Еврейским курсом» (англ. Jew deal) — попросил Конгресс одобрить договор, предусматривающий американскую подсудность Всемирному суду, расположенному в Гааге и действовавшему от лица Лиги Наций. Причины поддержки президентом заведено непопулярного внутри страны решения не вполне ясны и десятилетия спустя: Кеннеди полагал, что Рузвельт все больше убеждался в том, что международная ситуация опасно ухудшается — о чем свидетельствовал отказ правительства Японской империи от соглашений об ограничении в строительстве военно-морского флота. Рузвельт убеждал однопартийцев, что суверенитет Америки никоим образом не был поставлен под угрозу её членством в международном трибунале. Кофлин не согласился с подобной оценкой: по его мнению «международные банкиры» были бенефициарами «гнусной уловки» президента. Позиция Кофлин получила значительную поддержку: находясь под «градом писем» от сторонников священника, Сенат не смог собрать ⅔ голосов, необходимых для ратификации международного договора. Рузвельт был ошеломлен таким поворот событий; а потенциальный альянс Кофлина с другими протестными движениями стал вызывать его вполне реальные опасения — особенно, союз с сенатором Хьюи Лонгом[147][154].

 
Сенатор Х. П. Лонг около 1935 года
Хьюи Лонг. Движение «Разделим наше богатство»Править
Основная статья: Хьюи Пирс Лонг

Профессиональный политик и яркий оратор Хьюи Лонг, родившийся в депрессивной районе сельской Америки, много и успешно говорил о равенстве и свободе — его простые речи, отличавшиеся, по мнению Кеннеди, «характерным акцентом американского популизма», собирали значительное число сторонников. Критики видели в Лонге выразителя «грубого классового антагонизма, окаймленного завистью и злобой»; по мнению профессора Кеннеди, подобная риторика в напряженной атмосфере 1930-х годов легко могла стать языком репрессий[155].

Став губернатором родной Луизианы, Лонг поднял налоги на производителей нефти и газа, использовав дополнительный доход для улучшения системы местных автомобильных дорог, раздачи бесплатных учебников в школах и строительства новых больниц. Одновременно он взял контроль над политическим аппаратом штата, приблизив Луизиану к диктатуре — в большей мере, чем какой-либо из штатов в истории США. Так избранный в Сенат США в 1930 году, Лонг отказался покинуть губернаторское кресло и почти два года занимал обе должности. Друзья Лонга прозвали его «Kingfish» («Кингфиш», в честь персонажа «Шоу Эмоса и Энди»); критики добавляли немецкий артикль, «Der Kingfish», намекая на другого яркого оратора того времени[156]. Рузвельт называл Лонга в числе двух самых опасных людей в стране; другим был начальник штаба Дуглас Макартур, прямо нарушивший приказ Гувера о прекращении атаки на поселение Бонусной армии и сумевший избежать ответственности[155][18].

 
Брошюра Лонга «Разделим наше богатство» (1935)

Как и Кофлин, Лонг первоначально поддерживал Новый курс: но деятельность NRA убедила его в том, что Рузвельт находился под властью «больших денег» и крупных корпораций. В 1934 году Лонг основал движение «Разделим наше богатство» (Share Our Wealth[en]): он предлагал резко прогрессивную ставку подоходного налога и безусловный доход каждой американской семье — в размере 2500 долларов в год, что почти вдвое превышает средний семейный доход того времени. Достижению подобного «американского Эдема» мешали, по мнению сторонников Лонга, лишь монополии и капиталисты. По оценкам современных аналитиков, базовая арифметика делала планы Лонга невыполнимыми — что, однако, не мешало ему получать политический капитал, проповедуя их[155].

 Не верьте тем, кто говорит, что трудно перераспределить богатство этой земли. Это просто.
— Хьюи Лонг[157][158]
 

В 1935 году Лонг усилил свои политические атаки на Рузвельта[k 10], одновременно «наводя мосты» с другими диссидентами того времени — включая и отца Кофлина . Президентские амбиции Лонга стали очевидны наблюдателям, а опросы показывали его поддержку 10 % избирателей. Хью Джонсон полагал, что «вы можете смеяться над отцом Кофлином, вы можете фыркать от Хьюи Лонга, но эта страна ещё никогда не находилась под такой большой угрозой». Подобные комментарии позволили целому ряду историков утверждать, что Рузвельт, вскоре предложивший несколько масштабных реформ («Второй Новый курс»), сделал это главным образом в ответ на политическое давление со стороны Лонга и Кофлина: то есть, что законы были «разработаны для того, чтобы подорвать почву под демагогами». Другие авторы полагают подобную трактовку упрощённой — поскольку законопроекты начали готовиться задолго до появления Кофлина и Лонга на общенациональной политической сцене. Исключение составляет «Закон о налоге на богатство», который являлся инициативой, предпринятой Рузвельтом как непосредственная реакция на агитацию Кофлина и Лонга[160][161].

«Безопасность» и «справедливость»Править

На протяжении 1935 года Рузвельт видел опасность для своей программы реформ — программы, которая, по его мнению, отличалась финансовой устойчивостью и политической осторожностью: он объяснял, что «спасает нашу систему, капиталистическую систему» от «чокнутых идей» (англ. crackpot ideas)[162]:

 Я борюсь с коммунизмом, хью-лонгизмом, кофлинизмом, таунсендизмом...
— Рузвельт, начало 1935[163]
 

Одновременно президент строил и сложные политические расчеты, надеясь разделить своих противников. Позже историк Алан Бринкли положил в основу своего анализа эпохи депрессии идею о том, что мужчины и женщины, которых привлекали Лонг и Кофлин, не входили в число «отчаянно бедных» американцев; они, скорее, являлись людьми, которым «было, что терять» — мелкобуржуазной социальной прослойкой, «желавшей перемен, но опасавшейся революции». «Политический гений» Рузвельта, по мнению Кеннеди, заключался в том, что президент не противостоял прямо и не «прогибался», наблюдая радикальную агитацию своих сторонников — он извлекал из неё выгоду. К тому моменту Рузвельт готовился к новой кампании реформ более года — а нападки на Новый курс стали поводом для проведения её в жизнь. И эта новая политика, центром которой была «безопасность», качественно меняла роль федерального правительства в жизни простых американцев. В ежегодном послании Конгрессу от 4 января 1935 года Рузвельт прямо заявил, что «социальная справедливость, уже не является отдаленным идеалом; сегодня это [наша] определенная цель»[162].

Новые реформыПравить

«Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь» (1935)Править

В начале ноября 1935 года, в то время как сам Рузвельт совершал круиз по Багамским островам, через новый созыв Конгресса прошла первая часть его амбициозной законодательной программы — «Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь», также известный как «Большой закон» (Big Bill). Администрация президента запрашивала беспрецедентно широкие полномочия и самые крупные ассигнования в американской истории мирного времени: 4 миллиарда долларов новых средств, вместе с 880 миллионами как перераспределение из ранее утвержденных программ. Средства предполагалось использовать для масштабной программы строительных работ[164].

Термин «чрезвычайная» в названии законопроекта часто вводил в заблуждение современников: Рузвельт впервые требовал долгосрочного финансирования в связи с тем, что Кейнс называл «экономическое равновесие при неполной занятости». Многие практики, незнакомые с работами Кейнса, формулировали похожие идеи — отмечая, что безработица 1930-х приняла «застойный» характер. Апеллируя к опыту Хопкинса, полученному в ходе работы FERA  и CWA , Рузвельт решительно отказался от раздачи финансовой или продуктовой помощи безработным, поскольку она «вызывала духовный и моральный распад» нации; президент сравнил такую помощь с «наркотиком». Одновременно он предположил, что работа «воспитывала в человеке чувство собственного достоинства» и уточнил, что предложенные меры помогут трудоустроить примерно 3,5 миллионам безработных. Строительные проекты должны были быть общественно полезными и, желательно, самоокупающимися; они также должны быть трудоемкими, а выплачиваемая заработная плата должна быть выше, чем пособие по безработице — но меньше, чем оплата труда в частном секторе. Конгресс согласился с одной оговоркой: по настоянию сенатора-изоляциониста Уильяма Бора, закон, вступивший в силу 8 апреля, прямо запрещал использовать средства для приобретения боеприпасов, строительства военных кораблей или иной военной техники[164].

Имея в своих рукам беспрецедентные средства, Гражданский корпус охраны окружающей среды  и CWA — наряду с новыми административными органами — значительно расширили свою деятельность. Хотя критики продолжали обвинять Икеса в том, что он «распределял деньги из пипетки», историк Уильям Лайхтенбург полагал, что министр стал «строителем, способным соперничать с Хеопсом». Новые проекты включали в себя мост Трайборо, тоннель Линкольна, аэропорт Ла-Гуардия, шоссе Skyline Drive[en] в Вирджинии и Overseas Highway[en] во Флориде, а также — мост Бэй-Бридж; авианосцы «Yorktown» и «Enterprise» формально были заложены на средства PWA  от 1933 года[164][165].

 
Подготовка яиц к продаже на фермерском рынке (FSA, Пенсильвания, 1940)

Новые агентства: REA, NYA, RAПравить

«Большой Закон» привёл к появлению множества новых правительственных учреждений — хотя ещё предыдущая серия созданий агентств была описана рядом юристов-современников как «бессистемный бедлам» (англ. haphazard bedlam). Так Управление по электрификации сельских районов (REA) под руководством Морриса Кука начало поставлять дешевую электроэнергию в сельскую местность США — главным образом благодаря созданию сотен государственных «электрических кооперативов». Использование кооперативов стало примером «сравнительно легкой форме вмешательства» государства в дела граждан — а ориентация REA на потребление заметно отличалась от борьбы с «перепроизводством», шедшей в рамках прошлых инициатив[166]. Когда управление начало свою работу, меньше чем 2 фермы из 10 имели доступ к электричеству; десятилетие спустя, благодаря дешевым займам от REA, были построены электростанции, а «через поля и пастбища» были проложены линии электропередачи — и 9 из 10 американских ферм стали электрифицированы[167][168].

 
Плакат «Выставки молодости» NYA (Иллинойс, 1936)

Следуя общемировому интересу 30-х годов к проблемам молодых людей — особенно явно проявившемуся в «культе молодости», свойственном диктаторским режимах СССР и Третьего Рейха — в США под руководством Обри Уильямса была создана Национальная администрация по делам молодёжи (NYA). Она предоставила занятость на неполный рабочий день нуждающимся из числа учащихся старших классов школы и колледжей. Тем самым молодых людей поощряли продолжать обучение и откладывали их появление на основном рынке труда[169][170].

Администрация по переселению (RA) под управлением бывшего члена «мозгового центра» Тагвелла построила три пригорода «зеленого пояса»: Гринбелт недалеко от Вашингтона, Гринхиллс рядом с Цинциннати и Гриндейл около Милуоки. RA стремилась создать «модельные островка современности», построенные с учётом передовых достижений науки и нацеленные на формирование, при содействии властей, идеальных сообществ. Кроме того администрация выкупала наименее плодородные земли, превращая их в парки, заповедники и пастбища. Краткий эксперимент по городскому планированию потерпел крах, поскольку жители не стремились задерживаться в новых поселениях — и в 1937 году RA была поглощена Администрацией по защите фермерских хозяйств (FSA)[169][171].

 
Плакат WPA (1935)

Управление промышленно-строительными работами общественного назначения (WPA)Править

Самым крупным агентством, созданным на основании «Закона об ассигнованиях» , было Управление промышленно-строительными работами общественного назначения (WPA); его возглавил «острый на язык» Гарри Хопкинс. В первый год своего существования WPA трудоустроило более 3 миллионов человек. За восемь лет своей деятельности агентство дало работу 8,5 миллионов американцев, выполнив подряды на общую сумму около 11 миллиардов долларов. Строители WPA построили полмиллиона миль автомагистралей и почти 100 тысяч мостов; среди сотни тысяч общественных зданий, возведённых агентством были театр «Dock Street Theatre[en]» в Чарльстоне и лодж «Timberline Lodge[en]» на склоне вулкана Худ в Орегоне. Кроме того по всей стране было разбито около 8 тысяч парков[167].

 
Плакат WPA с изображением союза фермера и рабочего (1936)
Патронаж и дискриминацияПравить

Деятельность WPA с самого начала стала «магнитом для споров»: федеральная программа использовалась Рузвельтом для поддержки местных политиков, которые, в свою очередь, поддерживали его общенациональные программы . Республиканцы открыто заявляли, что WPA являлась «просто гигантской федеральной патронажной машиной», действующая исключительно в интересах Демократической партии. Современные исследователи полагали, что Рузвельта скорее использовал WPA для поддержки «либеральной политической коалиции», включавшей прогрессивных республиканцев. Если в Нью-Йорке — где в 1936 году почти четверть миллиона человек была в списках WPA — президент предоставил мэру-республиканцу Фиорелло Ла Гуардия значительную свободу в распределении рабочих мест, то в других местах Рузвельт действительно зачастую предпочитал либеральных демократов. Так в Мемфисе мэр-демократ Эдвард Крамп прямо потребовал от работников WPA своей поддержки на выборах в качестве «оплаты» за трудоустройства. Аналогично, в Иллинойсе рабочие WPA были «проинструктированы», как именно им следует голосовать. В Нью-Джерси все работники WPA должны были уплатить 3 % от своей зарплаты в поддержку «политической машины» Фрэнка Хейга — которого Рузвельт считал «отвратительным, но политически полезным»[167].

 
Табличка WPA на здании муниципалитета в Стюартвилле (Миннесота, 2009)

Традиционный для США скептицизм в отношении «недостойных бедняков» питал иную критику WPA. Если левый журнал «The Nation» настаивал на том, что WPA платит своим рабочим слишком мало, то, когда рабочие WPA в Нью-Йорке, вдохновленные коммунистическими агитаторами, потребовали более высокой заработной платы, жители города пришли в ярость: ¾ опрошенных горожан сказали, что бастующие должны быть немедленно уволены — нью-йоркцы в тот период полагали, что WPA являлась «формой благотворительности, и рабочие должны радоваться тому, что они получают». В то же время малярам из виргинского Норфолка после серии жалоб удалось добиться увеличения своего оклада[172][167].

Другие противоречия в деятельности WPA отражали значительные региональные и расовые различия в американском обществе 1930-х годов. Так чтобы получить право на работу в WPA, работник не имел права отказать от занятости в частном секторе «по тарифам, преобладающим в его или ее сообществе». Но определить «преобладающие тарифы» было непросто: если в общенациональном масштабе средняя заработная плата WPA в 1936 году составляла 52 доллара в месяц, но в самых южных штатах она составляла всего 23 доллара. «Преобладающая» оплата труда чернокожих на юге была заметно ниже: и негры, отказавшиеся от частной работы за 3 доллара в неделю, могли быть лишены права на участие в WPA, а белые — нет. Аналогичная разница наблюдалась в шкале заработной платы латиноамериканских женщин на Юго-Западе США: им, как правило, предлагалась только неполная занятость в WPA, чтобы они не получали более высокую заработную плату, чем им был готов платить частный работодатель. В то же время попытки Хопкинса свести к минимуму дискриминацию получили высокую оценку у лидеров афроамериканцев — администрация Рузвельта сделала больше для исправления расовой несправедливости, чем любое другое федеральное правительство со времён Гражданской войны[173]. Постепенно федеральное правительство США становилось ключевым политическим союзником негров страны: любые предложения о передаче большего контроля над программой местным властям встречали ожесточённое сопротивление как раз со стороны афроамериканцев[167][174].

WPA и американская культураПравить

При поддержке Элеоноры Рузвельт, Хопкинс также создавал проекты, которые дали работу тысячам американских деятелей культуры: художникам, музыкантам, актерам и писателям. Хопкинс понимал под «культурой» всё, «начиная от баскетбола и заканчивая игрой на скрипке». На критику Хопкинс отвечал, что деятели культуры «должны есть так же, как и все другие люди». Федеральный художественный проект (FAP) позволил художникам и скульпторам преподавать в сельских школах; в его рамках были заказаны фрески на почтовых отделениях страны — с изображениями «обычной американской жизни». «Противоречивые» для своего времени работы были оценены Рузвельтом как памятник эпохи[175][176].

 
Настенное панно «Строительство дамбы», характерный пример американского «производственного стиля» 1930-х (У. Гроппер, 1939)

Федеральный музыкальный проект (FMP) спонсировал несколько десятков симфонических оркестров и джазовых коллективов: его 15 тысяч музыкантов в сумме дали около 225 000 представлений, включая и бесплатные концерты в Центральном парке Нью-Йорка. Нанятые в рамках FMP исследователи занялись сбором американской музыки, создав уникальный архив: они записывали как традиционных аппалачских исполнителей с банджо и барабанщиков из Новой Англии, так и техасских скрипачей и юных музыкантов из Теннесси[175][177].

 
Плакат для Американского концертного оркестра (FMP, 1936)

В ходе реализации Федерального театрального проекта (FTP) в США были поставлен целый ряд классических произведений, включая шекспировские «Двенадцатая ночь» и «Макбет» (с полностью чернокожей труппой)[175]. Современные работы — такие как адаптация работы Льюиса Синклера «У нас это невозможно» 1935 года, изображавшей приход к власти американского фашистского движения — также появились на сцене. Кроме того, театральный проект принес пьесы, водевили и марионеточные представления в многочисленные маленькие городки США; в его рамках была разработана инновационную постановку под названием «Живая газета», драматизировавшая заголовки местных новостей. Суммарная аудитория проекта насчитывала более 30 миллионов человек. Программа была отменена в 1939 году на фоне обвинений в том, что проект являлся пропагандой «Нового курса» и что он поощрял расовое смешение в своих постановках: FTP было разрешено функционировать только при местном финансировании, что привело к фактическому свёртыванию проекта[178][179].

 
«The Workers» (FAP, 1935)

Федеральный писательский проект (FWP) стал самым известным в квартете художественных программ WPA; в ходе его реализации авторы создали серию гидов по США «American Guide Series[en]», ставшую чрезвычайно популярным путеводителем по каждому из штатов, а также — по крупным городам и автомобильным трассам. «Необычайно современный эпос» открыл во многом неожиданную для современников тягу американцев к знаниям о своей стране — чему способствовало и падение зарубежного туризма, расходы на который сократились с 437 до 159 миллионов долларов в 1929—1933 годах. Исследователи писательского проекта также взяли интервью у многих бывших рабов, записав их уникальные воспоминания об ушедшей эпохе; финансировавшиеся федеральным правительством фольклористы записали «мрачные» истории как из жизни чернокожих 1930-х годов, так и жителей региона Аппалачи, опубликовав их в 1939 году в рамках влиятельной книжной серии. Многочисленные серии фотографий, опубликованные в те годы, дополняли в целом критическую картину американской жизни[k 11][178][181].

Пенсии и пособия. «Закон о социальном обеспечении» (SSA)Править

«Социальное обеспечение» стало ключевой частью новой программы реформ; идея «избавиться от лишних работников» — особенно тех, кто был старшше 65 лет — постепенно находила всё больше сторонников. Система гарантированных правительством пенсий по старости переходила из области маргинальной экономической мысли в мейнстрим. По совету своих помощников, обеспокоенных конституционностью нового подхода, Рузвельт разделил свой многокомпонентный пакет законодательных инициатив на две части: «Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь» составлял первую часть [k 12]; страхование от безработицы и пенсии по старости были включены в отдельный законодательный акт — «Закон о социальном обеспечении» (SSA)[182].

Именно «Закон о социальном обеспечении» для многих стал символом Нового курса. Закон — являвшийся сложной комбинацией «запутанных человеческих мотивов», экономических расчетов, идеалистических представлений, «политических игр», межпартийных маневров, актуарных расчётов и конституционных ограничений — во многом определил дальнейших ход истории США[183].

Проблемы пожилых и безработныхПравить

В середине 1934 года Рузвельт поручил министру труда Фрэнсис Перкинс возглавить комитет правительства, созданный для подготовки законодательства о социальном обеспечении: президент напутствовал её словами «мы должны начать делать это сейчас, иначе это дело не начнется никогда». Преодолевая свойственные для того времени представления о невозможности для женщины занимать пост министра, граничившие с мизогинией, Перкинс использовала влияние женской фракции Демократической партии и собственный опыт решения трудовых конфликтов для того, чтобы провести уникальный закон[184][185].

 
Миссис Дж. Стоуксбери из Лойстона (Теннесси, ноябрь 1933)

При этом вплоть до конца 1932 года Американская федерация труда отвергала всеобщее законодательство в данной сфере, продолжая настаивать на прямых переговорах о льготах между работником и работодателем. Соединенные Штаты были практически единственной из современных индустриальных стран без общенациональной системы социальной защиты; только в одном американском штате, Висконсине, существовала программа страхования на случай безработицы, созданная в 1932 году. Хотя более 10 штатов имели законы о страховании по старости, их недофинансирование было таково, что превращало их в «бумажные» обязательства. Многие военные ветераны и федеральные государственные служащие — а также и государственные служащие штатов, такие как полицейские, пожарные и учителя — были охвачены пенсионной системой. Также 15 % работников частного сектора имели пенсионные планы, многие из которых перестали выполняться работодателями с наступлением Депрессии. В целом, большинство пожилых работников продолжали трудиться, пока их не увольняли — затем они могли надеяться только на милость своих семей и на муниципальные агентства социального обеспечения, содержавшие дома престарелых[182].

Проблема пенсий по возрасту не была новой: она имела долгую историю в США. Платформа Прогрессивной партии в 1912 году требовала введения пенсий по старости; ряд лоббистских групп — в том числе ассоциации «American Association for Labor Legislation[en]», «American Association for Old Age Security» и «Fraternal Order of Eagles[en]» — агитировали за страховку по старости задолго до 1934 года. Сам Рузвельт поддержал данную идею на конференции губернаторов, проходившей в Солт-Лейк-Сити в 1930 году, а платформа Демпартии от 1932 года обещала «страхование по безработице и по старости в соответствии с законами штата»[182].

Страхование от безработицыПравить

В 1934 году сенатор Роберт Вагнер и представитель Мэриленда Дэвид Льюис выступили соавторами законопроекта о страховании по безработице (Wagner-Lewis bill). Наряду с этим с 1932 года в Конгрессе уже находился законопроект о пенсиях по старости Дилла-Коннери (Dill-Connery bill). Однако, к разочарованию обеих групп инициатором, президент дистанцировался от данных инициатив: готовясь к новой президентской кампании, Рузвельт намеревался направить в парламент собственные предложения. Первый идеи президента, озвученные Перкинс, были «экстравагантны» и включали в себя социальные гарантии всем американцам — а не только промышленным рабочим — «со дня их рождения». Перкинс понимала невозможность провести столь широкие меры через действующий Конгресс и летом 1934 года она созвала консультативный Комитет по экономической безопасности (Committee on Economic Security, CES), включавший юриста Томаса Элиота, для разработки «практически осуществимой» программы[186].

Права отдельных штатов — «вездесущий вопрос конституционности», уничтоживший NRA  — были ключевой проблемой для реформы. Учитывая высокую мобильность американских рабочих того времени и очевидную желательность единообразия в национальных законах — большинство экспертов CES настаивали на том, что должна быть создана централизованная федеральная система социального страхования. Альтернатива — в виде собрания систем для каждого из штатов США — была, по их мнению, «совершенно непрактичной». Однако президент не был готов выступить за чисто федеральную систему: «просто подумайте, что произойдет, если вся власть будет сосредоточена [в Вашингтоне], а президентом станет Хью Лонг!» [186]

Вопреки своей первоначальной оценке, эксперты CES постепенно согласились на смешанную федеративную систему. Амбициозные планы президента в отношении общенациональной системы здравоохранения, имевшиеся на старте, также пришлось практически полностью отбросить: они сохранились лишь в виде небольших грантов штатам для сельских программ общественного здравоохранения и услуг людям с ограниченными возможностями. При этом вопрос, как мотивировать отдельные штаты принять законы об обязательном страховании от безработицы, оставался открытым[186].

Ответ был получен из неожиданного источника: член Верховного суда Луи Брэндайс, долгое время проявлявший интерес к делу страхования от безработицы, юридически не мог вмешиваться в процесс составления законопроекта — законопроекта, которому с высокой долей вероятностей было суждено оказаться однажды на рассмотрении в самом Верховном суде. Однако, при посредничестве своей дочери и её мужа, он всё же смог оказать масштабное влияние на разработку данного проекта: он обратил внимание членов своей семьи, имевших контакты с CES, на решение Верховного суда по делу 1926 года «Florida v. Mellon». Рассматривая вопросы конкуренции налоговых систем различных штатов, Верховный суд единогласно отклонил иск штата Флорида и оставил в силе федеральный закон о налоге на наследство. Решение создавало прецедент — механизм, с помощью которого штаты могли принуждаться к принятию законов о страховании по безработице; а сам механизм уже был признан конституционным[186].

По настоянию Перкинс, «воодушевленный» Элиот включил налоговую компенсацию в законопроект: благодаря ей штат встал перед выбором (i) разработать собственную схему страхования на случай безработицы или (ii) пассивно наблюдать за утечкой своих налоговых поступлений в Вашингтон — для финансирования федеральной программы по безработице. Заведомо конституционный, закон в таком виде привёл к созданию 47 различных планов выплаты пособий по безработице в разных штатах[186].

Пенсии по старостиПравить

8 июня 1934 года Рузвельт заявил Конгрессу, что федеральная пенсионная система, которую он планировал создать, должна была основываться на принципах частного страхования: в частности, президент прямо сказал, что «средства, необходимые для обеспечения этой страховки, должны быть собраны за счет взносов, а не за счет увеличения общего налогообложения». Многие члены CES посчитали такую задачу невыполнимой[187][188].

 В наше время трудно понять, насколько сильны были настроения в пользу плана Таунсенда и других экзотических схем.
Ф. Перкинс, 1946[189]
 

Подход Рузвельта — намеревавшегося создать систему социального обеспечения не как гражданское право, а как право собственности — был основан не только на принципах финансовой ортодоксии, но и на опыте выплат армейским ветеранам, постоянно требовавшим увеличения платежей. «Настойчивость президента в том, что сами работники должны вносить свой вклад», создавала и потенциальные судебные риски — поскольку «Конституция не давала Конгрессу полномочий заниматься страховым бизнесом». Перераспределение доходов — по сути, регрессивный налог, которым становились страховые платежи — также вызывало сомнение. Более того, в краткосрочной перспективе создание резервного фонда для социального обеспечения обеспечивалось путем изъятия денег из доходов трудящихся — денег, которые в противном случае могли бы быть потрачены; подобный дефляционный эффект в разгар депрессии не мог быть популярным[187].

CES практически сразу отказался от простой системы выплат одинаковой пенсии всем пенсионерам; сложная система выплат, пропорционально предыдущим доходам, была заимствована из модели частного страхования как более приемлемая для американского общества. Проблема приближающихся к пенсионному возрасту осталась: работники, которым уже исполнилось 45 лет, не имели технической возможности сформировать значительные резервы на свою пенсию. Проектировщики системы рекомендовали в этом случае согласиться с «эффектом перераспределения доходов», хотя бы исключительно между поколениями (см. «солидарный принцип»). Преодолеть дефицит предполагалось только к 1980 году — что прямо противоречило озвученным принципам частного страхования. Пытаясь сэкономить, министр финансов Генри Моргентау рекомендовал немного увеличить ставку налога на фонд заработной платы и исключить из системы сельскохозяйственных рабочих, домашнюю прислугу и работников, трудившихся на предприятиях с менее чем 10 занятыми. Аналогичные исключения были сделаны и Жетулиу Варгасом при создании социальной системы Бразилии в 1933—1938 годах. Подобный «удар» по 9,4 миллионам наиболее нуждавшихся американцев, по мнению Перкинс, был неприятен, но необходим — Элиот годы спустя сожалел о принятом тогда решении[k 13][187][191].

Принятие законаПравить

17 января 1935 года Рузвельт представил свою программу социального обеспечения, далёкую от исходного замысла — «единственный план, который имел шанс пройти через Конгресс». «Взвешенный радикализм» президента имел успех — в особенности, на фоне альтернатив Лонга и Таунсенда  — и 14 августа после долгих слушаний в течение насыщенного законодательного сезона «Закон о социальном обеспечении» был принят. Помимо страхования от безработицы и пенсий по старости, около 50 миллионов долларов были выделены в виде федеральных субсидий штатам для немедленной помощи малоимущим престарелым, а еще 25 миллионов — для помощи детям-иждивенцам[192].

Чтобы профинансировать данные планы, закон облагал федеральным налогом в размере 1 % всех работодателей с восемью и более работниками (налог увеличивался до 2 % в 1937 году, а затем — до 3 %); взносы работников также росли от 1 до 3 % к 1949 году. Десять процентов от собранных фондов предназначались для административных расходов федерального правительства. В зависимости от продолжительности трудовой деятельности и средней заработной платы, размер пенсии составлял от 10 до 85 долларов в месяц. Программа помощи семьям с детьми «Aid to Families with Dependent Children[en]» также была частью нового законодательства — как дань «особой проблеме десятилетия, когда так много отцов, ищущих работу, бросили свои семьи и отправлялись в путь». Пособия в случае потери кормильца, выплачиваемые его семье, были добавлены в 1939 году[192][193].

Существенно варьируясь от штата к штату, типичный план для безработных предусматривал 16 недель безработицы с сохранением половины зарплаты — максимум до 15 долларов в неделю — что примерно соответствует средней заработной плате в рамках WPA. Большинство планов не предполагали дополнительной помощи лицам, оставшимся безработными после истечения первоначального периода — за исключением поиска работы через WPA[192].

На федеральном уровне также возникла новая бюрократическая структура «Social Security Administration»: в ней работало более 12 тысяч человек, размещавшихся в 202 региональных отделениях. В самом Вашингтоне возникла центральная картотека, в которой находились записи о 26 миллионах лиц, зарегистрированных в системе социального обеспечения — она занимала площадь в целый акр. Используя табуляторы IBM — которые современники характеризовали как «машины, способные мыслить» — и перфокарты, федеральное правительство впервые получило прямой доступ к персональным данным своих граждан[194][195].

17 января 1940 года 75-летний жительница Вермонта Ида Фуллер[en] получила чек от системы социального страхования США — она стала первым бенефициаром в американской истории. До конца своих дней Рузвельт рассматривал «Закон о социальном обеспечении» как «краеугольный камень своей администрации» — благодаря которому «социальное обеспечение» превратилось из теоретической идеи в реальный измеритель уровня «цивилизованности» общества. Уже в конце 30-х годов SSA стал примером для аналогичных законов в Чили и Перу[194][196][197].

Верховый суд и пенсии. Закон Вагнера и полномочия FOMCПравить

Вероятность того, что ни одно из решений, принятых в ходе Нового курса, не станет постоянным была высока в 1930-е годы. 6 мая 1935 года Верховный суд США объявил неконституционным закон 1934 года о пенсиях для железных рабочих (Railroad Retirement Board[en]); при этом судьи использовали формулировки, которые, как опасался Элиот, угрожали всему страхованию по старости, созданному «Законом о социальном обеспечении». Затем, 27 мая, Верховый суд единогласно аннулировал «Национальный закон о восстановлении промышленности», сформулировав своё решение столь «радикально», что явно поставил под угрозу практически все законодательные инициативы предыдущих двух лет — Рузвельт назвал судебное решение «тревожным»[198].

При этом президент только усилил свою законотворческую деятельность: уже 4 июня он созвал Конгресс на внеочередную сессию, чтобы принять четыре «обязательных», по его мнению, закона. В дополнение к законопроекту о социальном обеспечении список включал в себя законопроект сенатора Вагнера, предусматривавший создание Национального управления по трудовым отношениям (NLRB), заменявшего собой ряд структур распущенного NRA, а также — законопроект о ликвидации крупных коммунальных холдинговых компаний и законопроект о расширении полномочий Комитета по открытым рынкам ФРС (FOMC)[198].

Последняя мера вызывала наименьшие разногласия: комитет, имевший решающее влияние на объем долларовой денежной массы, предлагалось передать под прямое руководство Совета управляющих ФРС (а не группы частных банкиров Нью-Йорка). Президент подписал закон 24 августа 1935 года, приблизив ФРС к полноценному центральному банку. Остальные законопроекты также прошли через Конгресс практически без изменений. В итоге меры, принятые в 1935 году, потенциально могли значительно изменить американскую социальную и экономическую жизнь, став ответом на радикальную агитацию Хьюи Лонгу и отца Кофлина — однако конституционность данных мер продолжала оставаться спорной[198].

«Налог на богатство» или «Выкачай деньги из богатых»Править

К удивлению и значительному недовольству для демократов-южан Рузвельт добавил в конце июня в свой список и пятую «обязательно» меру: налоговую реформу. Если 6 месяцев назад президент заявлял, что федеральная налоговая система не нуждается в изменениях, то 19 июня он сказал Конгрессу, что «наши законы о доходах… мало сделали для предотвращения несправедливой концентрации богатства». Президент также полагал, что «передача из поколения в поколение огромных состояний… не соответствует идеалам и настроениям американского народа» — по примеру британской налоговой системы, он предлагал значительно увеличить налог на наследство. Рузвельт также запросил увеличение налогов на доходы корпораций и на их дивиденды. Всё это он назвал «налогом на богатство» — критики назвали законопроект «выкачай деньги из богатых» (англ. soak-the-rich). Хьюи Лонг подчёркивал, что именно он являлся вдохновителем президентских инициатив[199][200].

Министр финансов Моргенто видел в предложении Рузвельта скорее элемент политической кампании, нежели способ пополнить бюджет — предполагалось собрать всего около 250 миллионов долларов. Окончательный вариант закона облагал налогом в размере 79 % все доходы свыше 5 миллионов долларов: под подобную «конфискационную» ставку подпадал только один американец — основатель нефтяной компании «Standard Oil» Джон Рокфеллер. Существовал значительный разрыв между «символической функцией» радикальной риторики Нового курса и её реальными экономическими последствиями: качественные изменения системы американского налогообложения произошли в 1940-е годы. Но символический жест помог президенту привлечь на свою сторону часть сторонников Лонга, но стимулировал раскол в Демократической партии, часть членов которой стала обвинять «коммуниста» Рузвельта в «ненависти к богатым» и «предательстве собственного класса». Так издатель Уильям Херст в частных беседах стал называть президента «Сталин Делано Рузвельт». Биографы Рузвельта обращали внимание на то, что президент, как казалось, «почти наслаждался» той ненавистью, что он пробудил среди целого ряда состоятельных американцев[199][200].

 По всей стране многие бизнесмены, которые когда-то оказывали Вам искреннюю поддержку, теперь не просто враждебны, они напуганы.
— из письма Р. Ховарда президенту Рузвельту[201]
 

В ответ на всё более громкую критику Рузвельт согласился сделать перерыв в «экспериментировании»: за незначительными исключениями, законодательная история Нового курса была полностью завершена к августу 1935 года. В начале сентября, когда Лонг был убит в мраморном коридоре капитолия Луизианы, политическая опасность для Рузвельта также значительно снизилась. Однако начавшаяся президентская кампания 1936 года стала только ещё более «антипредпринимательской»[199].

Вторая президентская кампания (1936): новые налоги и левая риторикаПравить

Рузвельт фактически начал свою вторую президентскую кампанию с ежегодного послания Конгресса, 3 января 1936 года. Он беспрецедентно выступил вечером того дня — с целью обеспечить как можно большую аудиторию среди американцев, слушавших радио. Президент воспользовался случаем и не стал описывать состояние дел в стране, а произнёл политическую речь, атаковав «врагов справа». Полагавший, что «мы заслужили ненависть у укоренившейся жадности» и «эгоистичных сил», занятых «порабощением общественности», президент вызвал непонимание у многих республиканцев, находившихся в зале. Даже левый журнал «Nation» отметил, что президент, вместо сообщения о состоянии страны, «показал себя выдающимся мастером брани» (англ. vituperation)[202].

3 марта 1936 года Рузвельт продолжил свои налоговые инициативы: он направил в Конгресс просьбу о налоге на нераспределенную корпоративную прибыль. Поскольку Верховный суд отменил и «Закон о регулировании сельского хозяйства» (AAA) — закон, потерявший к моменту отмены поддержку большинства американцев — федеральная казна лишилась около 500 миллионов долларов. Кроме того, в конце января Конгресс — преодолев вето Рузвельта — принял закон, предусматривавший двухмиллиардную выплату ветеранам Первой мировой войны уже в 1936 году (а не в 1945). В результате, 120 миллионов долларов было необходимо изыскивать ежегодно, чтобы просто оплачивать проценты по долгу, взятому для единовременной выплаты ветеранам[202][203].

Решив увеличить доходы через налог на корпоративную прибыль, Рузвельт входил глубоко во внутренние дела частного американского бизнеса. Сторонники подобной схемы утверждали, что налог на нераспределенную прибыль создаст стимулы к её распределению — в виде заработной платы или дивидендов — стимулируя потребление. Противники возражали тем, что подобный налог подорвет способность менеджмента сберегать «на чёрный день» и затруднит планирование расширения бизнеса — то есть задушит экономический рост. Бизнес-сообщество, в целом, крайне негативно воспринимало налогообложение нераспределенной прибыли. Конгресс обратил внимание на мнение критиков и заметно смягчил первоначальное президентское предложение: ставка налога была установлена в размере от 7 до 27 %, а малые предприятия были практически полностью освобождены от его уплаты. Но сам принцип — что нераспределенная прибыль может облагаться налогом — остался, что только усилило ненависть к Рузвельта со стороны крупных бизнесменов: Эл Смит на банкете «Лиги свободы» сравнил сторонников Нового курса с Марксом и Лениным[202].

Изменилась и позиция правительства по вопросам помощи бизнесу на международной арене. С одной стороны, торговые отношения с иностранными государствами, включая СССР и страны Латинской Америки, все чаще осуществлялись через межправительственные соглашения, в которых правительство стало терпимо относится к картелям и соглашениям о ценообразовании — что минимизировало риски для международного бизнеса. С другой стороны, федеральное правительство перестало использовать военные инструменты для решения экономических конфликтов: вопреки настойчивым требованиям бизнесменов, флот не был отправлен к берегам Либерии, которая в 1933 году не выполнила свои обязательства перед компанией «Firestone» — или Мексики, после «экспроприации» её правительством американских нефтяных компаний в 1938. Вашингтон предлагал только свою юридическую помощь и даже оказывал давление на американский бизнес, чтобы тот искал компромисс с иностранцами: «банановые войны» сменились на политику «доброго соседа»[204].

27 июня 1936 года Рузвельт принял формальное предложение от Демократической партии снова стать кандидатом в президенты: в речи, транслировавшейся из Филадельфии, он сравнил себя с американскими повстанцами времён Войны за независимость, полагая, что сам он вёл борьбу против «экономических роялистов». Президент утверждал, что «экономическое неравенство делало политическое равенство пустым словом» — добавляя при этом, что в борьбе против «экономической тирании» американский гражданин «мог апеллировать только к организованной власти [федерального] правительства». Моули, полагавший, что президенту следует использовать «примирительный тон», стал объектом для шуток президента — о «новых богатых друзьях» самого Моули[202][205].

Когда ряд работодателей распространил через зарплатные чеки сообщение о том, что новая система социального обеспечения потребует, чтобы все её участники «носили на шеях собачьи жетоны», Рузвельт пришёл в ярость и начал сравнивать себя с президентом Эндрю Джексоном. Вечером 31 октября 1936 года президентская кампания достигла апогея: в нью-йоркском Мэдисон-сквер-гардене Рузвельт обвинил своих «старых врагов» — бенефициаров «деловой и финансовой монополии, спекуляций, безрассудных банковских операций, антагонизма классов» — во всех проблемах США. «Организованные деньги», по мнению президента, «встретились с равным соперником» в его лице — толпа сторонников президента разразилась громом оваций. Моули задался вопросом, не начал ли президент «чувствовать, что доказательством достоинства [той или иной политической] меры является степень, в которой она оскорбляет бизнес-сообщество»[206]. Однако, профессор Кеннеди полагал, что действия Рузвельта были вполне рациональны: он уже настолько утратил поддержку состоятельных американцев, что его политической карьере могла угрожать только «опасность слева» — со стороны левых популистов, способных перехватить всё более радикализовывавшийся американский электорат[202][207].

Так преемник Лонга, священник Джеральд Смит, «затмил своего легендарного учителя» — он обычно заканчивал свои политические собрания молитвой «Господи, вознеси нас из этого убожества, из этой бедности, вознеси нас, которые сегодня стоят здесь в рабстве». Социологи также предупреждали президента, что политические силы, получившие поддержку отца Кофлина, смогут набрать до 20 % голосов среди ирландцев-католиков — что было достаточно, чтобы подорвать политическую позицию Рузвельта и не дать ему переизбраться. Кроме того, в отличие от своих левых оппонентов, Рузвельт критиковал не саму капиталистическую систему, а только нескольких известных капиталистов. Однако, у «политического спектакля»[k 14], поставленного Рузвельтом, были и вполне практические последствия: падение доверия среди бизнесменов имело, по мнению Берли, тяжелые последствия для восстановления экономики[202][209].

 
Результаты президентских выборов в США по округам (1936): в «синих» округах победу одержал Рузвельт, в «красных» — Лэндон

3 ноября Рузвельт «триумфально» победил на своих вторых президентских выборах: он набрал 523 голосов выборщиков, в то время как его главный конкурент Альф Лэндон — только 8[k 15]. Кроме того, в Палате представителей демократы заняли сразу 331 место (у республиканцев осталось всего 89), а в новом Сенате членов демпартии насчитывалось сразу 76 человек. Подавляющее большинство губернаторств также оказались в руках демократов. Победа имела множество причин: так в иммигрантских округах крупных промышленных городов явка избирателей выросла почти на треть. Афроамериканцы имевшие право голоса также выражали свою благодарность — прежде всего, за широко разрекламированную заботу о них со стороны Элеоноры Рузвельт. Так в Чикаго поддержка Рузвельта чернокожими избирателями выросла на 132 %; в Кливленде результат был ещё выше[210]. Кроме того, WPA распределяла рабочие места (составлявшие до 7 % рабочей силы) не только по мере материальных нужд граждан, но и в согласии с политическими расчётами. Профсоюзы, быстро растущие после принятия закона Вагнера, внесли свой вклад в победу — наряду с домовладельцами, спасёнными от выселения правительственной корпорацией «Home Owners' Loan Corporation»[211][212].

Профсоюзы и забастовкиПравить

В 1935 году экономика США начала демонстрировать «скромные» признаки восстановления: валовой национальный продукт составлял почти 88 миллиардов долларов, что было намного выше минимума в 73 миллиарда (1933). Индекс промышленного производства от ФРС к концу 1935 года поднялся выше 80; 1929 год был принят за 100. Благоприятные тенденции набирали скорость в течение всего 1936 года, а также — в начале 1937 года. Число безработных сократилось почти на 4 миллиона человек, а национальный продукт в 1936 году составил почти 100 миллиардов — превысив показатель 1929 года уже в начале 1937[213].

Профсоюзное движение и Закон ВагнераПравить

Данное «экономическое возрождение» подготовило почву для активизации американского рабочего движения: как и 50 лет назад оно стремилось объединить миллионы неквалифицированных рабочих в крупных секторах массового производства — особенно в металлургии и автомобилестроении[k 16]. Великая депрессия отдалила данную цель, «вооружив» фирмы угрозой увольнения. Но к 1936—1937 годам угроза забастовки вновь стала эффективным средством для легализации профсоюзного движения — наряду с законодательными инновациями, прежде всего с Законом Норриса-Ла Гвардии (1932), запрещавший федеральным судам участвовать в силовом подавлении трудовых конфликтов. Одновременно, с началом Депрессии многие американские представители среднего класса впервые познакомились с историями из жизни рабочих, читая «пролетарские романы», выставлявших рабочих героями, а капиталистов — злодеями (см. трилогия Дос Пассоса «США» или пьеса «Waiting for Lefty[en]» Одетса)[215].

Кроме того, если в недавнем прошлом многие губернаторы активно отправляли национальную гвардию штатов для прорыва пикетов у заводов (см. Auto-Lite strike[en] и 1934 West Coast waterfront strike[en])[216], к 1937 году ряд либеральных демократов, «сочувствовавших труду», стали губернаторами сразу нескольких ключевых индустриальных штатов[k 17]: во многом благодаря активной кампании и щедрому финансированию от организации Джона Льюиса. У профсоюзных лидеров также были основания надеяться, что и Франклин Рузвельт не просто останется в стороне, но будет поддерживать их цели: внепартийная лига «Labor’s Non-Partisan League» активно боролась за переизбрание Рузвельта, а Льюис выдели на кампанию президента около 500 тысяч долларов. Профсоюзное движение помогло Рузвельту выиграть традиционно республиканскую Пенсильванию, которую он проиграл Гуверу в 1932 году; Льюис полагал, что «настало время требовать возврата долга»[217].

Однако, важнее всего было то, что Законом Вагнера предоставил в распоряжение трудящихся их самое «мощное оружие»: закон создал правовую базу, гарантировавшую право работников на организацию и требовавшую от работодателей вести переговоры с представителями профсоюза[218]. Закон прямо запрещал дискриминацию в отношении членов профсоюзов, отказ от переговоров и финансирование профсоюзов со стороны самих компаний. В то же время, опираясь на распространенным мнением «Американской лиги свободы» о том, что закон был неконституционным — и вскоре будет официально отменён Верховным судом как уже произошло с Разделом 7(a) NIRA — многие работодатели открыто игнорировали его положения. Кроме того, закон не гарантировали никаких конкретных результатов: работодатель не был обязан подписывать какие-либо соглашения со своими работниками. Работодатели часто обвиняли профсоюзы в пропаганде коммунистической идеологии — и не всегда беспочвенно: так троцкистская «Communist League of America[en]» принимала активное участие в Minneapolis general strike of 1934[en]. Неорганизованные демонстрации рабочих регулярно перерастали в беспорядки, иногда сопровождавшиеся жертвами (см. Textile workers strike (1934))[219][220]

В результате к 1937 году рабочие продолжали «жить в страхе, что их накажут за вступление в профсоюз», а работодатели находились «в смешанном состоянии из гнева и страха перед этим неведомым чудовищем: организованным трудом» — состоянии, сопровождавшемся регулярными заявлениями о том, что «несколько сотен похорон окажут успокаивающее воздействие» на рабочих[219][221][220].

СамоорганизацияПравить

Рузвельт воспринимался широкими массами рабочих как «покровитель трудового пробуждения» и долгое время являлся бенефициаром развития американского трудового движения. Так забастовщики шинного завода «Goodyear» в Акроне (Огайо) в 1936 году назвали одну из сторон своей пикетной линии «Кэмп Рузвельт» (вторая называлась «Кэмп Джон Льюис»). Один из работником в Северной Каролине сообщил коллегам, что «господин Рузвельт — единственный человек, который… понимает, что мой начальник — сукин сын». Для многих рабочих «Рузвельт» и «федеральное правительство» стали синонимами; жена одного из жителей Чикаго сообщила своему мужу, что главой их семьи является Рузвельт — поскольку «он приносит в наш дом деньги»[222][223].

В реальности отношение президента к рабочим, по мнению Кеннеди, было скорее «покровительственным» — как и министр Перкинс, он был скорее заинтересован в том, чтобы вернуть рабочим покупательную способность, чем в том, чтобы предоставить политическую власть профсоюзам. Рузвельт не был в числе первых политиков, поддержавших закон Вагнера — и он увидел в нём скорее средство для подавления растущих трудовых беспорядков. Джон Льюис же полагал, что именно «право на организацию» было первым в числе необходимых изменений. Одновременно, целый ряд политиков и революционеров 1930-х годов видел в профсоюзном движении «искру» для скорой коммунистической революции, способной уничтожить капитализм как таковой[223][224].

 Американский труд зажат между хищностью разбойников, являющихся „баронами“ американской промышленности, и развратным гневом коммунистов, которые стремятся огнем и мечом разрушить наши традиции и наши институты.
— из выступления Д. Л. Льюиса в Конгрессе, 1933[225]
 

В июне 1936 года Сенат США значительно расширил возможности для широкой огласки ситуации с американским трудом: комитет под председательством сенатора Роберта Лафоллета начал «расследование нарушений прав на свободу слова и собраний и неоправданного вмешательства в право труда на организацию и ведение коллективных переговоров». Комитет Лафоллета стал заметным публичным органом, описавшим криминальные стороны политики корпораций в области трудовых отношений — включая шпионаж, запугивание и бандитизм. Комитет институционализировал партнерство между федеральным правительством и трудовыми коллективами: организаторы сталелитейных профсоюзов из «Steel Workers Organizing Committee[en]» (SWOC), включая Филипа Мюррея и Давида Дубинского, стали регулярно въезжать в города Пенсильвании, Иллинойса и Алабамы, в которых располагались ключевые заводы, в сопровождении машин с надписью «Автомобиль Сената США, следователи Комитета гражданских свобод Лафоллета». Ещё одним важным обстоятельством, сформировавшимся за прошедшие три десятилетия, было и то, что прекращение массовой иммиграции в США дало время многим иммигрантским общинам рабочих стабилизироваться: национальное и расовое соперничество, свойственное разнородные этническим анклавам Америки конца XIX века, сменилось формированием «американского рабочего класса», представители которого имели как минимум зачатки общей культуры[226]. Общие проблемы Депрессии также сплотили рабочих, чьи предки приехали из самых разных стран: так SWOC провозгласил даже принцип расового равенства своих членов[k 18][223][229].

 
«Авто-забастовка в центр внимания» (1937)

Сидячая забастовка во ФлинтеПравить

Вечер 30 декабря 1936 года, когда профсоюз работников автомобильной компании «General Motors» (GM) начал свою встречу в городе Флинт (Мичиган), стал одним из поворотных моментов в истории профсоюзного движения в США и Нового курса. Если в 1934—1935 годах GM потратила около миллиона долларов на формирования вооруженной группы агентов — названную комитетом Лафоллета «обширной промышленной ВЧК»[230] — которая эффективно подавляли попытки рабочих к объединению, то к началу 1937 года ситуация заметно изменилась. Лидеры рабочего движения — многие из которых являлись членами компартии — сумели составить и исполнить тщательно продуманный план, прервавший работу конвейера GM с помощью «сидячей забастовки» (см. Flint sit-down strike)[231].

Насильственный захват работниками средств производства — то есть временное принятие ими основного принципа социализма — имел своей целью не постоянную экспроприацию частной собственности, а был направлен на выполнение руководством компании GM ключевого требования рабочих: признания профсоюза «United Auto Workers» (UAW) единственным законным представителем коллектива. Иные требования — создание процедуры рассмотрения жалоб, сокращение рабочей недели и введение минимальной заработной платы — были второстепенны. Историк Роберт Зигер заключил, что сама забастовка «олицетворяла собой две полярные, но взаимодополняющие тенденции: гнев значительной части рабочего класса и скромность его целей»[231].

 
Министр труда и губернатор Мичигана вместе с менеджерами GM (21 января 1937)

Менеджмент и владельцы GM — включая семью Дюпон — организовал широкую PR-кампанию, направленную на «запятнание» забастовки как деятельности коммунистов и иных «сторонних агитаторов»; одновременно менеджеры попытались заручиться судебным предписанием для освобождения цехов от бастующих. Проигнорировав постановление суда, профсоюзные лидеры, включая Вальтера Ройтера (Walter Reuther[en])[k 19], продолжили захват смежных заводов и 1 февраля был захвачен цех «Chevrolet № 4», способный производить миллион двигателей в год. В ходе забастовки профсоюз настаивал на строгом соблюдении рабочими правил гигиены и мер безопасности, организовывал доставку им еды и развлекательные мероприятия; хоровое пение было особенно популярным. Губернатор штата Фрэнк Мерфи — чей дед был казнен британскими властями за мятеж в Ирландии — мобилизовал национальную гвардию, но отказался вставать на чью-либо сторону в конфликте. Рузвельт негласно призвал GM урегулировать ситуацию, признав профсоюз; одновременно президент через губернатора пытался воздействовать на Льюиса, чтобы последний «умерил требования» бастующих. Управление по трудовым отношениям не принимало участия в переговорах[231][232].

Тем временем конкуренты GM — автоконцерны «Chrysler» и «Ford» — воспользовались почти полным прекращение производства и увеличили собственный выпуск продукции. 11 февраля 1937 года, после 44 дней противостояния, Льюис подписал соглашение, согласно которому GM признал UAW эксклюзивным представителем рабочих. Рабочие покинули цеха и начали праздновать победу. Металурги быстро «усвоили уроки Флинта»: столкнувшись с явным нежеланием властей вставать на сторону менеджмента, 2 марта «US Steel» объявила о признании профсоюза SWOC. Количество членов в UAW возросло с 88 до 166 тысяч всего за месяц; SWOC зарегистрировал более 300 тысяч членов в течение первых двух месяцев своего официально существования[231].

Идеология и конфликтыПравить

Эйфория профсоюзных лидеров от достижения целей, к которым они стремились несколько десятилетий, продолжалась недолго. «Хрупкость» организационной структуры профсоюзов вскоре проявилась как во внутренней борьбе фракций, так и в значительном влиянии американских коммунистов, перешедших по призыву Иосифа Сталина к стратегии «Народного фронта» — предполагавшей сотрудничество как с другими социалистами, так и с профсоюзными организациями. Если Льюис приветствовал «красных и мятежных» в своём массовом движении, отмечая их организаторские таланты, то Дубинский ставил под сомнение мудрость такой стратегии. Так профсоюзы торговых моряков и транзитных рабочих — наряду с организациями в сфере электротехники, радио и машиностроения — в значительной мере контролировались коммунистами[233].

В 1938 году AFL начала «своего рода контрреформацию», представляя себя работодателям и работникам как более «безопасную» трудовую силу, чем «радикальный» CIO — эта «семинария коммунистического мятежа». Данная тактика имела успех: к концу десятилетия AFL преуспела в объединении рабочих за пределами металлургической и автомобильной промышленности; она вернула себе статус крупнейшей американской организации труда[234]. Тактика сидячей забастовки, которую многочисленные подражали стали применять без разбора, начала постепенно вызывать раздражение: общественное сочувствие, имевшее решающее значение для успеха во Флинте, заметно ослабело. Так 2/3 респондентов опроса Gallup в феврале 1937 года заявили, что GM был прав, когда не стал вести переговоры с бастующими, а сенатор из Южной Каролины Джеймс Бирнс в апреле инициировал голосование в Сенате за резолюцию, объявлявшую любую сидячую забастовку незаконной. Ряд работодателей воспринял изменение ситуации как повод вернулись к старой тактике применения силы: и уже 26 мая пять членов UAW были избиты наёмными карателями (см. также Battle of the Overpass[en])[233][235].

На пресс-конференции 29 июня 1937 года Рузвельту был задан прямой вопрос о его отношении к противостоянию профсоюзов и работодателей; президент ответил строчкой из Шекспира — «Чума на оба ваши дома». Историк Ирвинг Бернштейн заключил, что с этого момента «краткая и не очень красивая» история дружбы Рузвельта и Льюиса «подошла к концу»[236][233].

Итоги: развитие профсоюзного движениеПравить

Первое пятилетие Нового курса привело к появлению в США целой сети новых профсоюзов: во многом «неумышленное» расширение рабочего движения (около 23 % рабочих в промышленных секторах) изменило соотношение сил между капиталом и трудом. Когда конституционность Закона Вагнера была подтверждена, NLRB стал получать до тысячи обращений в месяц: численность юристов организации выросла с 14 до 226 человек (1937). Постепенно «дикая свирепость» трудовых конфликтов периода Великой депрессии сменилась многочисленностью судебных исков — и трудовые отношения стали одной из наиболее детально сформулированных правовых практик в американском законодательстве. Кровопролитные столкновения у заводских ворот исчезли прежде всего в несельскохозяйственных отраслях — в которых также заметно выше был и рост зарплат. Четырнадцать миллионов работавших женщин, преимущественно занятых в неорганизованной сфере услуг, получили сопоставимые выгоды лишь годы спустя[237].

Президент Рузвельт и Демократическая партия были в числе ключевых бенефициаров новых условий. Несмотря на то, что современные исследователи не вполне понимают, почему именно президент стал ассоциироваться у широких масс избирателей с достижениями профсоюзов — на президентских выборах 1940 года рабочие крупных промышленных городов массово голосовали за инкумбента. В процессе инкорпорирования ранее политически неактивных — и зачастую радикальных — избирателей в уже действовавшие американские институты, потеряли поддержку социалистические и, в особенности, коммунистические партии и группы: «американский коммунизм был задушен в колыбели» (см. маккартизм). Профессор Кеннеди полагал, что — несмотря на крайне низкие доходы значительной части населения в годы Депрессии, обострившие «классовое сознание» — возможность участвовать в принятии политических решений помогла сохранить «американскую мечту» и надежду на лучшую жизнь даже среди беднейшей части населения США. «Политизированные» рабочие, постепенно потерявшие контакт со своими этническими сообществами, стали важной частью послевоенного американского капитализма[237][238].

Оппозиция и сворачивание реформПравить

В начале 1937 года, во второй своей инаугурационной речи, Рузвельт «с гордостью» заявил, что «наш выход из депрессии очевиден». Однако, восстановление экономики таило в себе и опасности: многие из мер, предпринятых президентской администрацией за прошедшие пять лет — включая и социальное обеспечение — воспринимались современниками как «экстраординарные», как связанные с тяжелейшим экономическим кризисом. Не исключена была их отмена при достижении экономического благополучия: угроза отмены их через серию судебных решений — как уже произошло с NRA и AAA — была вполне реальной. Решения, принятые, по словам самого Рузвельта, «в атмосфере страха и страдания» могли показаться более ненужными и, таким образом, «признаки процветания могли стать предвестниками катастрофы». Опасения подобного развития событий содержались как в публичных заявления, так и в личной переписке президента, размышлявшего в тот период «о сложной взаимосвязи между экономическим кризисом и политическими реформами»[239].

Рузвельт пришёл к выводу, что для долгосрочного сохранения результатов Нового курса ему надо было действовать именно тогда, в 1937 году — и сразу по трём направлениям: реформировать судебную систему, модернизировать Конгресс и изменить ряд элементов в собственной партии — прежде всего, в ее южном крыле[239].

 
Верховный суд США в 1932—1937 годах

Попытка расширения состава Верховного судаПравить

5 февраля 1937 года Рузвельт инициировал попытку расширения состава Верховного суда США: намекая на старческий маразм девяти верховных судей, президент попросил законодателей позволить ему назначать одного дополнительного судью — в общей сложности до шести новых назначений — на каждого действующего члена, который отказался уходить в отставку в возрасте 70 лет[k 20]. Президент обратил внимание общественности и на то, что за предшествовавший год суд отклонил ходатайства о сертиорари[k 21] в 695 случаях из 803. Инициатива Рузвельта не получила поддержи даже среди его давних сторонников: так сенатор Бёртон Уилер, разделявший разочарование Рузвельта по поводу консерватизма суда, был принципиально против уменьшения независимости судебной власти. Критики прямо обвинили Рузвельта в стремлении к диктатуре[240][241].

 Создайте сейчас политический суд, который будет поддакивать исполнительной власти, и вы создадите оружие; оружие, которое в руках другого президента… сократит свободы, написанные кровью ваших предков.
— сенатор Б. Уилер[242]
 
 
Судья Оуэн Робертс в 1938 году

Однако, 29 марта 1937 года Верховный суд изменил свою позицию по ключевым инициативам Нового курса на диаметрально противоположную: «величайшее конституционное сальто в истории» стало возможным из-за изменения позиции судьи Оуэна Робертса. Современники восприняли такое изменение, как произошедшее под воздействием президентских инициатив: позже выяснилось, что Робертс изменил решение ещё 19 декабря 1936 года. 12 апреля 1937 года суд сформировал большинство в пять человек, чтобы подтвердить легитимность Закона о трудовых отношениях Вагнера; через шесть недель большинство судей проголосовало за страхование по безработице, в рамках SSA, и поддержало закон о пенсиях по старости. Причин для изменения состава суда не осталось[240].

«О расширении суда»
Девятая «Беседа у камина» Ф. Д. Рузвельта, 9 марта 1937
Помощь по воспроизведению

Партия и оппозиция. «Суды Линча»Править

Политическая борьба вокруг расширения состава Верховного суда нанесла политические столь серьезные «раны», что импульс реформ Нового курса был практически исчерпан к середине 1937 года — профессор Кеннеди полагал, что признание конституционности социальных программ администрации являлось «пирровой победой» Рузвельта. Среди прочего, «сражение за суд» обнажило глубокие противоречия в рядах самой Демократической партии: сенатор из Северной Каролины Джозайя Бейли писал своему коллеге из Вирджинии Гарри Бёрду, о своей надежде «сохранить… Демократическую партию от попыток превратить ее в партию Рузвельта». Бертон сравнил Рузвельта с «королём, пытающимся уменьшить количество баронов». В Палате представителей и, особенно, в Сенате демократы в 1937 году всё в большей мере стремились не выполнять распоряжения Рузвельта, а «бросать вызов» президенту. Президентский контроль над законодательным процессом, сопоставимый с таковым в 1933—1935 годах, был исключён[243].

 В результате боя в Верховном суде весь Новый курс на самом деле вылетел в трубу.
— Г. Уоллес
 

Однако, законопроект 1937 года был скорее поводом, чем причиной конфликта. Разнородность демпартии — напряженность между северянами и южанами, между представителями городских и сельских интересов — просто проявилась в тот период. Так в ходе анализа голосований в Конгрессе середины 1930-х годов историк Джеймс Паттерсон обнаружил, что ключевым фактором, определявшим настроения против Нового курса в среде демократов, была «анти-городская идеология» — политика, помогавшая жителям крупных мегаполисов, вызывала оппозицию не только на сельском Юге, но также и в сельской местности Новой Англии, на Среднем Западе и Западе США. Иначе говоря, Рузвельт все более отождествлялся с городскими, промышленными работниками. Паттерсон утверждал, что даже без борьбы вокруг Верховного суда в партии развилась бы «существенная консервативная оппозиция», поскольку 54 из 96 сенаторов (и 225 из 435 членов Палаты представителей) были направлены в Конгресс преимущественно сельскими избирателями[243].

 
Лидеры Палаты представителей перед открытием спецсессии Конгресса (13 ноября 1937)

И в 1937 году конгрессмены начали «законодательную сидячую забастовку», которой способствовали правила старшинства, благодаря которым представители Юга обладали непропорциональной долей в комитетах Конгресса. Занимая ключевые позиции, оппозиционеры смогли перекрыть поток новых законов, определявших ход Нового курса: за весь год конгрессмены приняли только «Национальный закон о жилье Вагнера-Стигалла» (Housing Act of 1937[en]), являвшийся «робкой» попыткой поощрить развитие проектов, связанных с возведением государственного жилья[243].

Разочарованный непродуктивность законодателей, Рузвельт 15 ноября созвал Конгресс на специальную сессию. Президент вновь попросил Конгресс принять законопроекты о реорганизации исполнительной власти, а также — о фермерских хозяйствах (замена отменённой AAA), о стандартам заработной платы и о создании региональных органов по управлению природными ресурсами («Семь маленьких TVA»). Наблюдателям отмечали «подавленность» и «обескураженность» Рузвельта, который «выглядел на все 15 лет старше», чем в момента своей первой инаугурации. Когда специальная сессия закрылась, 21 декабря, ни одна из мер не была принята[243].

 
Карикатура: Рузвельт просит у Конгресса «добавки» власти (Chicago Tribune, 1937)

А в последние дни сессии двухпартийная группа, в которой доминировали демократы-южане, издала «Консервативный манифест» (Conservative Manifesto[en]), составленный в основном сенатором Бейли. Десять пунктов манифеста осуждали сидячие забастовки, требовали снижения федеральных налогов и балансировки бюджета, усиления защиты прав штатов, а также — защиты права частного предпринимательства от правительственных посягательств. Кроме того, манифест сообщал об опасности создания класса людей, постоянно зависимых от программ правительственной помощи. Манифест — «основополагающая хартию современного американского консерватизма» — был одним из первых систематических выражений антиправительственной политической философии, имевшей «глубокие корни» в американской политической культуре. К концу 1930-х годов Новый курс начал столь заметно менять масштаб федеральных учреждений — и расширять сферу деятельности федеральной власти — что спровоцировал масштабную консервативную контратаку[k 22][244].

Консерватизм распространился среди самых разных групп населения: республиканцев, противостоявших росту роли исполнительной власти; менеджеров и собственников, опасавшихся организованности рабочей силы; инвесторов, обеспокоенных стремлением администрации к более высокой заработной плате и высоким налогам на прибыль; бизнесменов, возмущенных всё новыми законами и ограничениями; фермеров, раздражённых контролем над сельским хозяйством; и белых южан, чрезвычайно чувствительных к любым потенциальным вызовам расовой сегрегации в регионе[k 23]. В связи с «проблесками» протестов за гражданские права, первыми решениями в защиту таких прав со стороны американских судов и начавшейся поддержке всеобщих гражданских прав со стороны ряда ведущих политиков-демократов, беспокойство по поводу сохранности сегрегации продолжало расти на Юге в течение всех 1930-х и 40-х годов. Поскольку триумфальная победа Рузвельта продемонстрировала, что президент-демократ может быть избран без единого голоса южного избирателя — а затем, что Верховный суд может оказаться под контролем президента — Конгресс стал особенно важен для тех южан, что стремились сохранить сегрегацию[244][246].

 Нам нужно любой ценой сохранить белое господство в Америке.
— сенатор А. Эллендер, 1938[247]
 

В апреле 1937 года ситуация обострилась: Конгресс заслушал представителя Мичигана Эрла Миченера c сообщением прессы об очередном «чудовищном» линчевании в городе Дак-Хилл (Миссисипи, Duck Hill, Mississippi[en]), где один из двух убитых чернокожих американцев был заживо сожжён толпой, возглавляемой местным шерифом (Lynching of Roosevelt Townes and Robert McDaniels[en]). Ситуация получила и международный резонанс: так в Третьем Рейхе детали линчевания были использованы нацистской пропагандой как контрпример — для доказательства «гуманности» Нюрнбергских расовых законов[248]. Три дня спустя Палата представителей проголосовала за закон о борьбе с линчеванием, впервые представленный на рассмотрение ещё в 1934 году: в законе были установлены федеральные меры наказания для местных сотрудников правоохранительных органов, которые поощряли «суды Линча». Для многих южан законопроект подтвердил их худшие опасения по поводу новой Эры Реконструкции — опасения, подкреплявшиеся постоянным потоком фактически сомнительных, но весьма влиятельных «научных» работ, подготовленных историком Уильямом Даннингом и его последователями из Колумбийского университета. В итоге, все представители Юга — кроме техасца Маури Маверика — проголосовали против законопроекта[249].

 Перевезите немца в Киев — и он останется идеальным немцем. Но перевезите его в Майами, и вы сделаете из него дегенерата — другими словами, американца.
— А. Гитлер[250]
 

В Сенате дебаты свелись к оппозиции «введению политики федерального вмешательства в местные дела» и намёкам южан, что «никакая администрация не сможет выжить без нас». Один из самых надежных союзников Рузвельта в Конгрессе, Джеймс Бирнс, заявил, что Юг был «брошен» (англ. deserted) демократами c Севера; схема XIX века о «репатриации» американских черных в Африку вновь проявилась в дискуссии. Рузвельт опасался открыто поддержать инициативу в связи с возможностью для южан ещё более заблокировать работу Конгресса. Законопроект был снят с рассмотрения 21 февраля 1938 года[249].

 
Подростки работают на стекольном заводе в Индиане ночью (Л. Хайн, август 1908)

«Закон о справедливых условиях труда» (FLSA)Править

«Бесплодная» законодательная сессия 1937 года убедила Рузвельта в том, что он должен попытаться очистить Демократическую партию консерваторов. В следующем году президенту всё же удалось провести одно из своих ранних предложений — был принят законопроект о фермерских хозяйствах (Agricultural Adjustment Act of 1938[en]). Остальные меры были отвергнуты и, по выражению Икса, «побитый» президент «пустил всё на самотёк». Исключение составил «прямой потомок» NIRA/NRA и законопроекта Блэка — Закон о справедливых условиях труда (FLSA) запрещал детский труд и требовал, чтобы работодатели в промышленности поэтапно вводили минимальную заработную плату в 40 центов в час и переходили на 40-часовую рабочую неделю. Закон продемонстрировал политику Рузвельта в отношении труда, заключавшуюся в законодательном регулировании, а не в борьбе с работодателями через профсоюзы. Профсоюзные лидеры выступили против нового акта: так один из представителем AFL в частном порядке отметил, что закон был «плохим лекарством» и что «этим придуркам» не удастся принять его «за просто так»[249].

25 июня 1938 года Франклин Рузвельт поставил свою подпись под FLSA — как выяснилось впоследствии, под последней крупной реформой Нового курса[251].

Законодатели-южане в большинстве своём понимали, что низкая заработная плата была главным — а возможно и единственным — преимуществом Юга в конкуренции с более производительным Севером: так Уолтер Липпманн видел в FLSA реализацию «частных» интересов, «замаскированную под гуманитарную реформу». Почти 20 % южных промышленных рабочих получали меньше установленного минимума — в других регионах США этот показатель составлял только 3 %. Таким образом FLSA оказал влияние преимущественно на штаты бывшей Конфедерации и вызвал новые конфликты между президентом и его однопартийцами[249].

Рузвельт и небольшая группа южных либералов прямо заявляли, что задачей FLSA было «втолкнуть Юг в современную эра». Прекращение работы текстильных фабрик, построенных более полувека назад и «крайне неэффективных» по стандартам 1930-х годов, было одной из целей принятия закона: по мнению президента, «низкая заработная плата означает низкую покупательскую способность… и давайте помнить, что покупательная способность означает много других хороших вещей: лучшие школы, лучшее здравоохранение… лучшие дороги»[249].

Попытка повлиять на политику ЮгаПравить

Рузвельт продолжал настаивать на своем доводе о пользе подъема самого бедного региона страны: он назвав Юг американской «экономической проблемой номер один» и заказал отчет «Об экономических условиях Юга» (The Report on Economic Conditions of the South), опубликованный в августе 1938 года. Сам доклад, «замаскированный», по мнению профессора Кеннеди, под объективный анализ экономики, фактически являлся манифестом южных либералов по развитию региона. Они надеялись, что федеральное правительство сможет интегрировать бывшую Конфедерацию в общенациональную экономику: они предполагали своего рода «региональный Новый курс». Такая программа была невозможна при консервативном политическом руководстве и доклад стал, по словам Кларка Формана (Clark Howell Foreman, 1902—1977), «частью президентской программы по либерализации Демократической партии»[252].

 В основе Нового курса лежала не философия, а темперамент.
— историк Р. Хофштадтер, 1948[253]
 

Воодушевленный победой либерала Клода Пеппера на майских выборах в сенат Флориды, Рузвельт решил вмешаться в серию первичных выборов: в конце июня, в ходе очередной «Беседы у камина», он объявил войну новым «медноголовым» — которые, «ценили мир больше, чем справедливость». Рузвельт явно нацелился на то, чтобы превратить Демократическую партию в либеральную силу. Устроив в конце лета тур по Дикси, Рузвельт изложил местным избирателям все недостатки региона, перечисленные в отчете «Об экономических условиях». 11 августа в своем «втором родном штате», в Джорджии, Рузвельт прямо столкнулся с сенатором Уолтером Джорджем — президент откровенно насмехался над сенатором с 1922 года, которого даже собственная жена называла «мистер Джордж»[252].

 
Партийные изменения в Палате представителей по штатам США (1938): оттенки красного — увеличение количества республиканцев; серый — без изменений

Аналогично Рузвельт повёл себя и в Мэриленде, где выступил против действующего сенатора Милларда Тайдингса. Кроме того, президент стал выступать и с более общими заявлениями — о том, что все достижения Нового курса находились под угрозой от перспективы консервативной реакции. День выборов стал поражением для Рузвельта: Джордж и Тайдингс уверенно победили, вопреки воле «навязчивого янки-саквояжника» — которому, по мнению Джорджа, не удался «Второй марш через Джорджию». Обдумывая причину неудач своих «избирательных набегов», Рузвельт пришел к выводу, что «требуется очень много времени, чтобы перенести прошлое в настоящее»[252].

В целом по стране республиканцы в тот период добились своих самых заметных успехов с 1928 года: они выиграли 13 губернаторств, удвоили свои силы в Палате представителей и получили 8 дополнительных мест в Сенате. «Огромная гора политического капитала», которую Рузвельт продемонстрировал в 1936 году, иссякла всего за два года: опросы начали показывать значительное снижение популярности президента сразу после его заявления о реформе Верховного суда. Соединенные Штаты, в особенности южные региона, явно не стремились навсегда стать «страной Нового курса»[252][254].

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC)Править

Тем временем консервативная коалиция в Конгрессе перешла в политическое наступление. Использовав сведения, собранные Комитетом гражданских свобод, в Конгрессе была образована Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC/HCUA), которую возглавил техасец Мартин Дайс. Новая комиссия провела «сенсационные» публичные слушания, утверждая о наличии масштабного коммунистического влияния как на американское рабочее движение, так и на многие проекты Нового курса. Так «разоблачения» Дайса способствовали свёртыванию Федерального театрального проекта — что, в свою очередь, стало началом ликвидации целого ряда агентств Нового курса, продолжавшейся неполное десятилетие[255].

 
Комиссия HUAC (15 декабря 1938)

Кроме того, утверждения HUAC о том, что программа WPA использовалась в политических целях — в частности, в ходе кампании по переизбранию Олбена Баркли в Кентукки — побудили Конгресс сократить ассигнования. Законодатели также приняли закон Хэтча (Hatch Act of 1939[en]), запрещавший федеральным служащим участвовать в политических кампаниях. «Параноидальная» деятельность HUAC приписала Гарри Хопкинсу фразу «мы будем взимать налоги и тратить, и тратить, и тратить, и избирать, и избирать», которая — несмотря на сомнительность в аутентичности — цитировалась критиками Нового курса и много десятилетий спустя. В преддверии избирательного сезона 1940 года Новый курс «превратился в движение без программы, без эффективной политической организации, без поддержки крупнейших партий и без кандидата»[255][256].

Рецессия 1937—1938 годовПравить

Политический тупик 1937 года совпал с возобновлением экономического кризиса: в сентябре наблюдатели стали отмечать стремительное снижение деловой активности, превосходившее темпы 1929 года — акции потеряли более трети своей стоимости в течение всего нескольких недель, а корпоративная прибыль упала почти на 80 %. Политики, все предыдущие годы бравшие на себя всё большую ответственность за состояние американской экономики, оказались вынуждены объяснять происходящее — мысль об обычном спаде делового цикла не получила распространения в «политизированной атмосфере» второй половины 1930-х годов. Часть современников полагала, что непрерывные реформы предшествующих лет подорвали доверие бизнеса к властям[257], однако Рузвельт воспринял замедление инвестиций не как объективный экономический процессом, а как часть политического заговора против него лично — как «забастовку капитала», направленной на то, чтобы сместить его с должности и разрушить Новый курс. Рузвельт — в личном разговоре утверждавший, что падение «испугало» сотрудников Белого дома — приказал ФБР провести расследование о возможном преступном сговоре бизнесменов[258][259][260].

Позиция президента получила поддержку у целого ряда чиновников его администрации: так Роберт Джексон — будущий обвинитель на Нюренбергском процессе, в те годы являвшийся помощником генерального прокурора — и министр Икес произнесли в декабре 1937 года серию «громких» речей, продолжив предвыборную риторику президента. В своих выступлениях Икес выступил против Генри Форда, Тома Гирдлера и «Шестидесяти семейств»[k 24], которые составляли «живой центр современной индустриальной олигархии, доминирующей в Соединенных Штатах», целью которой было «порабощение Америки». Одновременно британец Кейнс, недавно опубликовавший книгу «Общая теория занятости, процента и денег», написал Рузвельту частное письмо, в котором высоко оценил предыдущие реформы и призвал американского лидера начать масштабные государственные инвестиции для преодоления рецессии — прежде всего, в жилищное строительство. Финансовый чиновник Локлин Карри составил меморандум, где связал начало экономического падения со снижением бюджетного дефицита — документ, поддержанный банкиром Марринером Экклзом, впечатлил Рузвельта[258][261].

 
Изготовление одного из 9816 бомбардировщиков B-25 Mitchell (июль 1942)

В апреле 1938 года президент согласился на дополнительные расходы и запросил у Конгресса чрезвычайные ассигнования в размере около 3 миллиардов долларов — что было кратно меньше, чем предлагали кейнсианцы. Угроза новой войны — а не новая экономическая теория — вынудила правительство начать расходовать средства в «невообразимом» масштабе[258]:

 На девятый год Великой депрессии и на шестой год Нового курса Рузвельта, более 10 миллионов американцев все еще оставались безработными, а Америка все еще не нашла формулы для экономического восстановления.
— профессор Д. М. Кеннеди, 1999[262]
 

Завершение Нового курсаПравить

Ежегодное послание Рузвельта Конгрессу, состоявшееся в январе 1939 года, было его первой президентской речью, в которой он не предложил никаких новых социальных и экономических реформ — президент видел дальнейшей целью деятельности администрации «сохранение» уже сделанных преобразований. Вторая мировая война в значительной мере изменила эти планы, стимулировав новые масштабные преобразования в США — но реформы, имевшие место после сентября 1939 года, уже не были частью Нового курса администрации Рузвельта[k 25][264].

ВлияниеПравить

Несмотря на смерть Франклина Рузвельта в 1945 году, «эра демократов» в США продолжилась: Демократическая партия оставалась партией большинства в Конгрессе до 1952 года, а «коалиция Нового курса» продолжала существовать до конца 60-х годов. В то время как ряд исследователей считает, что проект «Великого общества» президента Линдона Джонсона был «последним ура» Нового курса Рузвельта, другие утверждают, что «Америка Рузвельта» закончилась только в 1981 году — с вступлением в должность президента Рональда Рейгана, сделавшего ставку на развитие свободной рыночной экономики[265].

Отдельные проекты Нового курса оказали заметное влияние на последующие инициативы американских политиков. Так Корпус мира, основанный президентом Джоном Кеннеди в 1961 году, часто описывали как «глобальную версию» CCC. «Великое общество» Джонсона также содержало в себе черты Нового курса — такие как жилищное строительство, художественные программы и образовательные проекты — хотя в большей мере являлось продуктом Холодной войны[265].

ИсториографияПравить

Историография Нового курса начала формироваться в 1930-е годы. Попытки анализа различия в идеологии — в особенности, идеологических различий между «первым» (1933) и «вторым» Новым курсом (1935) — стали причиной появления в XX веке множества работ по теме. Однако, историки XXI века полагали, что 1935 год не стал «водоразделом» ни в философии, ни в экономической модели: весь Новый курс характеризовался «интеллектуальной всеядностью»[266]. Роль «прото-кейнсианских» экономических воззрений в формировании программ курса также подробно обсуждалась историками второй половины XX века: кейнсианский подход к исследованиям позволил на несколько десятилетий сохранить интерес к Новому курсу, но привёл к ряду искажений в описании исторических событий[267][268][71][269].

Опыт Нового курса — в частности, деятельность TVA — стал объектом исследований и экономистов, не разделявших взглядов Кейнса. Данный опыт отчасти сформировал как концепцию «пагубной самонадеянности» Фридриха Хайека, так и критику вмешательства государства в экономику со стороны участников общества «Мон Пелерин»: включая Милтона Фридмана, Готфрида Хаберлера, Джейкоба Вайнера и ряда представителей Чикагской школы. Мировой экономический кризис, начавшийся в 2008 году, и Европейский долговой кризис 2011—2014 годов вызвали новую волну интереса к проблематике Нового курса: в особенности, к программам контроля за деятельностью финансового сектора и вопросам ипотечного кредитования[269][270][271].

ПримечанияПравить

Комментарии
  1. Рузвельт ускорил проведение заседаний Конгресса США, избранного также в 1932 году: он созвал его на специальную сессию уже в марте 1933 года — а не через полные тринадцать месяцев, которые требовало избирательное законодательство того времени[4].
  2. Современникам не было известно, что советник президента Адольф Берли постоянно использовал «шутливое» обращение к Рузвельту «дорогой Цезарь». Не знали они и то, что в ходе празднования одного из своих дней рождения Рузвельт организовал вечеринку в «римском стиле» — сам он надел императорскую пурпурную тогу и лавровый венец[17].
  3. В ходе одной из дискуссий сенатор Томас Гор выступил с шуточным предложением просто «выдавать лицензии фальшивомонетчикам».
  4. К концу кампании Лорена Хикок стала скорее пресс-секретарём жены президента, чем независимым журналистом. При этом сведения о том, что отношения между Элеонорой Рузвельт и Лореной Хикок вышли за рамки принятых в те годы норм сексуального поведения для женщин, оставались — по данным на начало XXI века — недоказанными[61].
  5. Два участника событий в Гастонии сбежали в СССР, чтобы избежать суда; разочаровавшись в советских реалиях, они вскоре вернулись в США, где были помилованы.
  6. Иного мнения придерживался министр сельского хозяйства США Генри Уоллес, полагавший, что «мы должны действовать на данный момент так, как будто мы является автономной сельскохозяйственной экономикой»[99][100].
  7. Следуя многотысячелетней крестьянской традиции максимизировать использование земельных ресурсов, фермерские хозяйства — в отличие от промышленных предприятий — продолжали наращивать своё производство и в годы Великой депрессии[101].
  8. Небольшая часть этих молодых «ньюдилеров» были тайными сторонниками коммунистической идеологии — они сформировали законспирированную коммунистическую ячейку[129].
  9. Данный политический сюжет стал предметом для новой книги Эптона Синклера «Я, кандидат в губернаторы» (I, Candidate for Governor: And How I Got Licked)[145].
  10. В ответ Рузвельт приказал Налоговому управлению США начать проверку деятельности Лонга[159].
  11. Журнал «Life», начавший выходить в 1936 году и практически полностью посвященный фотографическим репортажам, ознаменовал растущую популярностью документальной фотографии[180].
  12. Большинство созданных «Законом об ассигнованиях» новых агентств просуществовало менее 10 лет.
  13. Только в 1950-х годах сельскохозяйственные рабочие и прислуга в США были охвачены пенсионной системой[190].
  14. По словам Моули, автором идеи для «спектакля» был лидер Демократической партии в Бронксе Эдвард Флинн, который еще в 1935 году предложил Рузвельту привлечь неопределившихся избирателей-горожан «радикальными программами» социальных и экономических реформ[208].
  15. Несмотря на то, что Альф Лэндон набрал 16 миллионов голосов избирателей.
  16. Джон Льюис назвал сталелитейную отрасль «линией Гинденбурга» американской промышленности: он полагал, что преодоление данной черты является ключом к успеху для профсоюзного движения во всем мире. Американские сталепроизводители не планировали сдавать свою линию обороны — в 1934 году агенты компании «US Steel» сорвали выступление министра труда Фрэнсис Перкинс в городском общественном парке города Хомстед[214].
  17. Включая Герберта Лемана в Нью-Йорке, Джорджа Эрла в «сталелитейной» Пенсильвании и Фрэнка Мерфи в «автомобильном» Мичигане.
  18. Сенатор Вагнер и другие сторонник его закона не приняли предложенные при рассмотрении поправки, в которых расовая дискриминация в профсоюзе была бы определена как пример «недобросовестной трудовой практики»[227][228].
  19. Вальтер Ройтер и его брат посещали как Третий Рейх, так и СССР; они даже недолго работали на автозаводе ГАЗ.
  20. За годы своего правления Рузвельт не назначил ни одного из заседавших «девяти старцев»; в судебной системе в значительной мере сохранились активные сторонники политики «laissez-faire»[240].
  21. Истребование дела из производства суда низшей инстанции.
  22. «Кристаллизация» новой консервативной идеологии, начавшаяся в ответ на меры Нового курса, стала одним из его устойчивых наследий.
  23. В 1938 году сенатор от Южной Каролины Эллисон «Коттон Эд» Смит покинул съезд партии, как только чёрнокожий священник вышел на сцену: Смит пришёл к выводу, что «эта нечистокровная (англ. mongrel) встреча — не место для белого человека[245]
  24. Выражение «60 семейств» Икес заимствовал из названия книги журналиста Фердинанда Лундберга.
  25. Ряд исследователей полагает, что Новый курс завершился (или «начал спадать») уже в 1938 году; другие считают, что 1940 год является более корректной датой окончание данной программы реформ[263].
Источники
  1. 1 2 Library of Congress Library of Congress Subject Headings (англ.)CDS, 1898.
  2. 1 2 RAMEAU (фр.) — 1987.
  3. Kennedy, 2001, pp. 85—101.
  4. 1 2 Kennedy, 2001, p. 104.
  5. 1 2 Kennedy, 2001, pp. 104—111.
  6. Patel, 2017, p. 48.
  7. The Roosevelt Week (англ.) // Time. — 1932. — 11 July.
  8. 1 2 Kennedy, 2001, pp. 104—114.
  9. Kennedy, 2001, pp. 111—115.
  10. Patel, 2017, p. 45.
  11. 1 2 3 Kennedy, 2001, pp. 111—118.
  12. Patel, 2017, pp. 3—4.
  13. Schlesinger, 1956—1960, Vol. 1, p. 452.
  14. Patel, 2017, pp. 126—127.